Спотыкаясь на каждом шагу, Одри поспешила вниз. Музыка становилась все громче, аккорды звенели в ушах, словно крики диких животных. Увидев ее взволнованное лицо и горящие глаза, Луис перестал играть и нахмурился. Она протянула ему записку. Грейс наблюдала за происходящим с дивана, не осмеливаясь даже дышать. Луис прочитал ее, и тишина вдруг стала такой же громкой, как только что звучавшая музыка. Затем он поднял глаза, мгновенно наполнившиеся бесконечной грустью. Он понял — смерть Сесила не принесла им свободы, она навсегда их разлучила. Разве смогут они возобновить свои отношения после того, как он столько лет приносил свои желания и чувства в жертву собственной любви?
Луис встал, набросил на плечи пальто, надел шляпу, по привычке сдвинув ее на бок. Затем подошел к Одри, глядя ей в глаза, которые снова стали отрешенными, но уже не таили в себе одиночество. Он обнял ее, поцеловал в щеку, в последний раз вдыхая запах ее кожи и наслаждаясь близостью тела, которое когда-то двигалось с ним в одном ритме под мелодию любви, звучавшую в их душах, которая, как им казалось, никогда не умрет. Он внимательно осмотрел каждую черточку ее лица, хотя в этом не было необходимости, потому что ее лицо он никогда не смог бы забыть. Потом он ушел. Они услышали, как захлопнулась дверь. Казалось, в комнату ворвался зимний ветер и унес Луиса. Все, что им осталось, — это напряжение и почти осязаемое чувство потери.
Грейс посмотрела на мать, затем на дверь. Ее лицо было печальным и встревоженным. Одри медленно кивнула, не говоря ни слова. Грейс не нужно было другого знака — она спрыгнула с дивана и выбежала на дорогу.
— Луис! — закричала она вслед. — Луис! — Ветер подхватил ее слова. Он остановился и обернулся. Он видел, как она бежит сквозь темноту, и его лицо озарилось робкой улыбкой. Он был так благодарен, что видит ее. Девушка обвила руками его шею. Шел мелкий снег, и его пальто было мокрым. — Это не конец, Луис, это начало, — сказала Грейс, прижимаясь щекой к его плечу. — За зимой всегда приходит весна, разве не так?
Луис был слишком взволнован, чтобы говорить. Он положил руку ей на голову, поцеловал в лоб, понимая, что его слезы скатываются ей на волосы. Затем она отстранилась и посмотрела на него глазами ребенка.
— То, что вы начали с мамой, продолжается во мне. Я люблю тебя! Теперь ты — мой отец.
Луис проглотил ком в горле. Он так много хотел ей сказать, но слова не слушались его. Он неуверенно провел по ее лицу рукой, осознавая, что в последний раз плакал тогда, в аэропорту, когда понял, что Одри навсегда потеряна для него. Теперь его слезы были вызваны не печалью, а радостью. Грейс — его ребенок. Она никогда не оставит его…
Они долго-долго смотрели друг на друга, не в состоянии найти слова, способные выразить их чувства. И Луис начал тихонько напевать мелодию. Грейс слушала до тех пор, пока не уловила мотив и не стала напевать ее вместе с ним. Вначале несмело, а затем, по мере того, как мелодия становилась более знакомой, с большей уверенностью. В бархатной темноте пустой улицы они стояли, прижавшись друг к другу, и вместе напевали новую сонату — сонату будущего, которое начиналось сейчас с их первых осторожных шагов по мокрому тротуару.
Когда Грейс вернулась домой, мама сидела за пианино. Ее пальцы касались клавиш, которые все еще вибрировали от музыки, которую играл он. Она присела рядом и склонила голову ей на плечо.
— «Соната незабудки», — сказала она.
Одри кивнула.
— Откуда ты знаешь? — спросила она, потому что это название принадлежало ей одной.
— Иногда я следила за твоим танцем сквозь щелочку в двери. Я называла это твоим «танцем слез». Я не знала, почему ты танцуешь, но интуитивно понимала, что об этом нельзя спрашивать. Я боялась, что ты можешь перестать танцевать, а мне так нравилось наблюдать за тобой… Потом ты достала странную маленькую тетрадь в шелковой обложке. Ты что-то записала, затем попыталась писать на следующей странице, но так и не смогла. Однажды, когда тебя не было дома, я не могла сдержать свое любопытство, нашла ее и открыла.
— «Соната незабудки», — задумчиво улыбнулась Одри.
— Несколько точек и пятна от слез.
— Я так и не смогла ее записать.
— Возможно, когда-нибудь ты сделаешь это.
— Может быть. — Одри тяжело вздохнула и осторожно закрыла крышку пианино. Потом повернулась к дочери и посмотрела на нее глазами, в которых светилось сострадание. — Я запишу мелодию, которая расскажет о любви. Но не о любви Луиса. О любви и великодушии Сесила. «Соната незабудки» отныне будет звучать только в память о нем.
![]()
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
