Несколько минут просидел за столом, пытаясь сообразить: что это? сон? или было? Нет, наверняка просто бред от очередного приступа моей непонятной болезни. Дом выглядел внутри явно нежилым: пыльный пол, усеянный отпечатками моих башмаков, пустая полка на стене, прокопченный, давно не чищенный потолок. Даже в керосиновой лампе на непонятно когда мытом столе не было признаков горючего. А алоэ стоял весь поникший в углу, видно, его сто лет никто не поливал.
Я встал, вскинул на плечо рюкзак… И все же… Чем черт не шутит… Достал из кармана блокнот, выудил визитную карточку, написал на обороте:
«Спасибо за гостеприимство. Если приедете в город, буду рад вас видеть».
И оставил на столе.
Усаживаясь в машину, огляделся — ведь Вера говорила что-то о пасеке. Но ни одного улья не увидел. Точно, просто чертовщина.
Дорогой друзья надо мной посмеивались, говорили, что я слабак, раз так быстро сломался в пешем переходе, и больше они меня в поход не возьмут. А я, как всегда, помалкивал насчет своей болезни, у нас не принято ее поминать.
Когда подтрунивание над моей слабостью достигло апогея, невольно огрызнулся: — Пока вы мотались в город, я познакомился с такой девушкой!
— Да какие здесь люди… — усмехнулся Валерка. — Дом уже сколько времени брошен… Да если б там кто-то жил, зачем нам спешно, на ночь глядя, было такие концы крутить, а? Вышли б с утра, поймали попутку…
— Ага, — влез в разговор Сашка. — Удивляюсь, Слон, как ты еще голых баб там не увидел?
Ребята стали громко смеяться. Валерка включил передачу, и машина медленно пошла вперед по вязкой земле.
Где-то в октябре ко мне на прием попал человек лет шестидесяти. До меня добрался довольно странным образом: показывая всем в редакции мою визитную карточку, он искал ее владельца.
Мужчина, его звали Юрием Александровичем, пояснил, что нашел ее в своем заброшенном зимовье. Там у него раньше была пасека, но по причине больных ног ходить в такую даль стало тяжело. Но летом, вот уж поистине повезло, теща здоровье немного подправила — бабка Матрена травки знает, а нынешний год на них богатый был, вот и помогла. Поэтому под осень и решил проведать зимовье, вдруг на зайца все же соберусь. Там и нашел мою визитку.
— Очень рад, — сказал я. — А мы в поход ходили, заблудились немного, да и дождь еще…
— На здоровье, — заметил Юрий Александрович. — У меня претензий к вам нет. Я с просьбой пришел.
— Пожалуйста, чем могу.
— Слышал, что ваша газета печатает заметки о всяких там происшествиях…
— Есть такое дело.
— У меня дочка пропала, давно, правда, лет пятнадцать прошло. Училась она в городе, в медучилище… Но на каникулы не приехала как-то… Понятно, дело молодое, поехали куда-нибудь в путешествие… Потом смотрю: писем от нее долго нет. Приехал в общежитие, узнал: нет ее, пропала. Как обухом по голове, не знал, что и делать. Ну, понятно, в милицию обратился. Они розыск объявили. Сколько годов искали, а все без результата… Так и жил без надежды… А тут ваша карточка. Может, посодействуете?
— Конечно, какой разговор. У вас есть ее фото?
— Да-да, обязательно, — засуетился мужчина. У меня от предчувствия заныло сердце.
Гость полез в карман старенького пиджачка, достал конверт, завернутый для верности в носовой платок, аккуратно разложил фотографии на столе. Снимков было много, все — любительски недодержанные и немного тронутые желтизной от слабого фиксажа и времени. И со всех них на меня смотрела Вера.
ВЛАДИСЛАВ КСИОНЖЕК
РЫЖИЙ
Кто не слышал присказку: весь мир — театр, вся жизнь — игра. Но вещи разные — стоять на сцене или наблюдать за действием из зала. Это уж кому как повезет. Особенно если никудышный режиссер…
Первое, что бросалось в глаза зрителю, — шесть деревянных столбов. Их только что очистили от коры и они глянцевито сверкали в лучах солнца. Лишь прищурившись и присмотревшись, можно было увидеть на верхушках столбов перекладины, а на помосте — человеческие фигурки, стоящие на табуретах. Руки у человечков связаны за спиной, головы просунуты в петли.
Если же окинуть общий план, становилась видна покрытая снегом деревенская площадь, за ней — избушки с подслеповатыми окнами. Площадь оцепили эсэсовцы в черных как смоль тулупах и новеньких финских шапках. Внутри кольца, ощерившегося стволами автоматов, толпились, жались друг к дружке местные жители.
Офицер, надменный пруссак с моноклем и стеком в руке, манерно расхаживал взад-вперед по настилу, чуть волоча левую ногу. Лишь на секунду остановился он возле первого столба, где ожидал своей участи самый юный из партизан — мальчик лет двенадцати. Высоты табуретки ему не хватало, и мальчик стоял на цыпочках, вытянув шею и закусив губу от напряжения. Это была «изюминка» представления — заранее продуманная, хладнокровно подготовленная деталь.
Начало казни задерживалось, и офицер был неспокоен. Он уже бывал в передрягах и знал, что заминки ни к чему хорошему не приводят.
Ждали переводчика. Бывший учитель немецкого языка, продажный холуй, на этот раз предусмотрительно «заболел». Но солдаты подняли его с постели и полуодетого погнали на площадь.
Роль палача исполнял Рыжий. Хотя сказать по правде, этому двухметрового роста богатырю-варягу больше подходил средневековый топор, чем веревка. И уж, конечно, Рыжий чувствовал себя на помосте не в своей тарелке… Его стихия — море и ветер, отвага и сила. А тут — экзекуция. Безоружные да еще со связанными за спиной руками. Уж если боитесь вы их, мрачно думал варяг, то порешите втихомолку, где-нибудь в овраге. Не выставляйте собственное ничтожество напоказ.
Привели переводчика.
— Ахтунг. — поспешил начать офицер.
Переводчик перевел, запинаясь, но от фразы к фразе его голос звучал все увереннее; он пересиливал свой страх и злобу на тех, из-за кого его подняли с постели, привели на площадь под немецкие и партизанские пули.
— Тов… тьфу, граждане! Немцы учат нас, что партизанами быть плохо. Партизан и тех, кто им помогает, господа немцы будут строго наказывать…
А заканчивал он вдохновенно, даже прибавляя кое-что от себя.
Офицер театрально взмахнул стеком и ткнул Рыжего в спину:
— Начинай!
Он совершил ошибку. Так обходиться с Рыжим было нельзя. Варяг слегка повел плечом, и стек лопнул, словно бамбуковая палочка.
Пруссак бешено сверкнул глазами и потянулся за пистолетом. Но вытащить его не решился: под шинелью у Рыжего заиграли, вздулись мускулы. Еще мгновение — и офицер окончательно передумал сводить счеты. Он сам выбил табуретку из-под ног мальчика.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
