Сашке очень хотелось войти к ней в комнату, обнять маму и заплакать. Так захотелось, что она даже сделала шаг.
А потом остановилась.
Посмотрела вниз. Легко перемахнула через перила балкона и села, свесив ноги вниз. Розовый телефон остался в комнате, на ковре рядом с кроватью, и Сашка знала, что не спрыгнет, не полетит, не поднимется над городом… Хотя вечер теплый, от земли поднимаются восходящие потоки, и там, наверху, воздух куда чище и свежее, чем здесь, на балконе.
Ей было жалко маму. По большому счету, плевать на Валентина, да и вряд ли он так уж расстроился Сашкиному решению… А маму было так жаль, что Сашка не могла дышать. Болели ребра.
Она прикрыла глаза. Нет, не полетит, не соблазнится. Но разве ей запрещено отпустить в полет свою маленькую проекцию? Отражение Сашки Самохиной в зеркале августовской ночи?
Она не успела решить, запретно ли ее действие. Все случилось само собой. Она сидела, вцепившись в перила балкона, и она поднималась все выше над ивами; улица тянулась желтой линейкой, фонари горели через один. Окнами распахивались рекламные щиты, ярко, даже резко, освещенные. Сашкина тень легла в дрейф, медленно выписывая в небе круг за кругом.
«Я сижу на балконе и не летаю. Ничего не изъявляю и не читаю запретных книг. Не пробую лишних треков. Я ничего не нарушаю…»
Внизу темным пятном лежал парк. От него поднимался запах травы и свежести — Сашка чуяла его раздувающимися ноздрями. Притормозила, желая подольше оставаться в этом потоке: вонь разогретого асфальта и застоявшихся выхлопных газов душила ее, привыкшую к чистому воздуху Торпы.
Август. Море звезд. Тусклый, припорошенный пылью город внизу. Одна из многочисленных теней вечного Города, который умирает и возрождается каждую секунду. Сашкина тень кружила и кружила, а сама она сидела на балконе, будто загипнотизированная светом далеких огней.
Она — Слово; она глагол в повелительном наклонении… еще нет… еще человек… но почему она тогда летает?!
Улыбка маленького Валечки.
Он тоже слово. Мама говорит ласково: «Солнышко»…
А кто-то говорит: «Дурак, сволочь, бестолочь!»
И будет так.
А кто-то говорит — «Вставай! Уже полвосьмого!».
А кто-то говорит: «Уйди».
Бывают слова — полова, мусор, и они превращаются в ничто, едва прозвучав. Другие отбрасывают тени, уродливые и жалкие, а иногда прекрасные и могучие, способные спасти погибающего. Но только некоторые из этих слов становятся людьми и тоже говорят слова. И у каждого в мире есть шанс встретить того, кого он сам когда-то произнес вслух…
Начинался рассвет.
Сашка сидела на перилах балкона, как попугай на жердочке, и смотрела прямо перед собой неподвижными глазами.
* * *
— Когда ты думаешь быть в Торпе?
— У меня завтра вечером поезд.
Ответ вырвался с подозрительной легкостью. Кажется, Сашкина тень все еще парила над городом и парком, в то время как сама она сидела на кухне, намазывая маслом ломоть белого хлеба.
— Как… завтра вечером?!
У мамы было именно такое лицо, какое Сашка боялась увидеть вчера.
— И ты заранее взяла билеты… на завтра?!
Сашка втирала масло в гладкий пшеничный срез, выравнивала и снова втирала:
— У меня дополнительные занятия, летом тоже. Даже на каникулах.
— Ты врешь, — резко сказала мама.
Сашка подняла удивленные глаза:
— Не вру. Понимаю, это звучит странно. Но это правда.
«Или часть правды», — добавила она про себя.
Мама задумалась, будто что-то про себя просчитывая.
— Когда поешь, сходи, пожалуйста, за молоком.
— Ага, — Сашка, едва скрывая облегчение, вернула на блюдце измученный бутерброд. — Сейчас.
* * *
Когда она вернулась, брат уже не спал — лежал на спине, внимательно рассматривая карусельных лошадок, плывущих по воздуху над кроваткой. Мама уже убрала на кухне и теперь водила утюгом по гладильной доске. Над голубой детской рубашечкой поднимался пар.
— Я поеду с тобой.
— Что?! — Сашка чуть не выронила сумку с покупками.
— Я поеду с тобой. Валя пару дней посидит с малым.
— Сейчас… время отпусков, в институте никого нет.
— А с кем ты собираешься дополнительно заниматься?
— С преподавателем… Ма, погоди, ты будешь проверять, где я живу, с кем общаюсь, как себя веду?!
— Я хочу своими глазами увидеть, кто тебя учит и что там происходит.
— Обыкновенный… учебный процесс.
Мама покачала головой:
— Нет. Ты что-то скрываешь.
Утюг свирепо, как танк, давил рубашку на гладильной доске. Мама водила и водила по одному и тому же, давно выглаженному месту:
— Сперва я не хотела унижать тебя опекой: начало самостоятельной жизни, друзья, подруги, мальчики… Потом мне стало, признаться, не до того. Потом… Сашка, тебя запугали так, что ты боишься признаться?
— В чем я должна признаваться?
— Секта? Молитесь вы там кому-то или нет?
— Да ничего подобного!
— Я еду в Торпу, — железным голосом сказала мама. — Я еду, и… если понадобится, я всех поставлю на уши. Милицию, прокуратуру. Я разберусь, и они не отвертятся, если что не так!
Полтора года назад в ответ на такие слова Сашка зарыдала бы и бросилась маме на шею. И просила бы, умоляла приехать в Торпу, выручить, спасти. И поверила бы, искренне поверила, что ее разъяренная мама имеет власть даже над Фаритом Коженниковым.
— Поздновато.
— Что?!
— Мама, я не хочу ничего менять. И я не допущу, чтобы ты вмешивалась.
— Как?!
Мама выпустила утюг. Он остался стоять на гладильной доске, из-под железной подошвы с шипением валил пар, придавая утюгу сходство с паровозом.
— Значит, там действительно секта?
— Нет. Я не хочу ничего менять.
— Ты обещала вернуться!
— Я не обещала.
— Что они с тобой сделали?
— Ничего.
— Я напишу заявление в милицию. Сегодня же.
— О чем? Я совершеннолетняя.
— Тебя отравили? Загипнотизировали? Круговая порука?
— Ма, это длилось два года. Ты ничего не замечала?!
Мама отступила.
Только что она готова была наступать, сражаться, отстаивать. Теперь ее будто ударили палкой по голове.
— Два года, — жестко повторила Сашка. — Уже ничего нельзя вернуть.
Мама смотрела на нее, как сквозь мокрое стекло. Будто очертания Сашкиного лица колебались перед ней, оплывали и сглаживались.
Из-под подошвы утюга поднимался теперь черный дым. Сашка с усилием отклеила утюг от доски; на голубой детской рубашечке осталась жженая отметина.
— У тебя теперь новая жизнь, — безжалостно продолжала Сашка. — Новый муж, новый ребенок, новое счастье. И у меня тоже другая жизнь. Я не собираюсь уходить навсегда, но тебе не стоит ничего мне навязывать. Не пытайся выяснить, что там в Торпе. Там все в порядке, можешь мне поверить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
