То было, разумеется, завещание. В случае смерти все ее имущество достанется ему — этими простыми словами он объяснил жене суть написанного, поставил ее перед собой, заглянул ей в глаза и спросил, понимает ли она это.
Кляксы чернели на белом лифе ее платья, и оттого, когда она кивала, лицо ее казалось еще белее, а глаза — больше. Черные пятнышки были и на ее руке, которой она нервно сминала и вновь расправляла свою белую юбку.
Он взял жену за руку и еще пристальнее посмотрел ей в глаза.
— Я получил от тебя все, что хотел. Теперь умри!
Она вся сжалась и исторгла низкий сдавленный крик.
— Я не буду тебя убивать: не хочу рисковать собственной жизнью, — умри сама!
Он сидел подле нее в ее спальне — день за днем, ночь за ночью — и твердил лишь эти слова, повторяя то губами, то взглядом. Стоило ей поднять лицо, которое она прятала в ладонях, и взглянуть на строгую фигуру мужа, сидевшего напротив со скрещенными на груди руками и нахмуренным лбом, она читала в его позе и выражении лица: «Умри!» Когда же она падала без сил и засыпала, он вызывал ее из царства снов зловещим шепотом: «Умри!» Когда она вновь принималась молить мужа о прощении, ответом ей было: «Умри!» Когда, выстрадав и пережив очередную ночь, она слышала, как супруг приветствует лучи солнца, врывавшиеся огнем в сумрачную спальню: «Новый день пришел, а ты до сих пор жива? Умри!»
Запертая в уединенном имении вдали от всего человечества и вынужденная вновь и вновь в одиночку, не зная отдыха, выходить на бой, она поняла, что все сводится к одному: в этой битве погибнет либо он, либо она. Он тоже отдавал себе в этом отчет, поэтому направил все силы на то, чтобы окончательно сломить ее и без того слабый дух. Час за часом он сжимал руку жены, так что рука в этом месте чернела, и заклинал: «Умри!»
Все было кончено одним ветреным утром, перед рассветом: вроде бы полпятого, — но забытые на столике часы остановились, поэтому он не мог сказать наверняка. Ночью жена внезапно вырвалась из его хватки и закричала так громко, истошно — впервые себе такое позволила, — что ему пришлось зажать ей рот. После этого она забилась в свой угол и там затихла; он оставил ее и вновь устроился в кресле, скрестив руки на груди и сдвинув брови.
Став еще бледнее в бледном свете, еще бесцветнее в свинцовых предрассветных сумерках, она вдруг поползла к нему, стелясь по полу, помогая себе слабой нетвердой рукой: белые волосы и платье всклокочены, во взгляде — безумие.
— О, простите меня, заклинаю! Я сделаю все, что прикажете. О, сэр, умоляю, скажите, что я могу жить!
— Умри!
— Вы твердо это решили? Нет и не будет мне пощады?
— Умри!
Ее большие глаза распахнулись еще шире от потрясения и страха, потрясение и страх сменились укором, укор — пустотой. Дело было сделано. Он не сразу это понял: ему сперва показалось, что утреннее солнце решило украсить ее волосы драгоценными каменьями (стоя над ней, он разглядел среди светлых прядей крошечные бриллианты, изумруды и рубины), — а потом поднял ее тело и уложил в постель.
Вскоре ее предали земле. С обеими женщинами было покончено, и он наконец получил свою компенсацию. А потом задумал отправиться в путешествие, но не затем, чтобы попусту сорить деньгами: человек он был расчетливый и деньги любил, как ничто другое на свете, просто угрюмый дом ему осточертел и он захотел избавиться от него раз и навсегда.
Дом, впрочем, стоил денег, а деньгами не разбрасываются. Он решил сперва его продать, а потом уж уехать. Чтобы придать своим владениям благопристойный вид и выручить за него побольше денег, он нанял несколько работников: привести в порядок запущенный сад, срубить погибшие деревья, подстричь плющ, который оплел окна и фронтон, почистить дорожки, по колено заросшие сорной травой.
Он и сам трудился в саду, причем, в отличие от работников, не зная отдыха. Как-то раз, осенним вечером, когда невеста уже пять недель как отдала Богу душу, вооружившись ножом-секачом, он даже остался работать один, но быстро темнело и пришлось прерваться на ночь.
Он ненавидел свой дом и всякий раз входил туда с содроганием. Взглянув на мрачное крыльцо, похожее на вход в склеп, он вдруг почувствовал, что дом проклят. Рядом с крыльцом и с тем местом, где он стоял, росло дерево, ветви которого доходили до старого эркерного окна в спальне невесты, где все и происходило. Дерево внезапно закачалось, что порядком его напугало: ночь была тихая и безветренная, — а вглядевшись в переплетение ветвей, он приметил среди них чей-то силуэт.
То был молодой человек, который с дерева наблюдал за ним. Ветви затрещали; юноша — примерно возраста невесты, с длинными русыми волосами — начал торопливо спускаться и соскользнул прямо к ногам хозяина дома.
— Ах ты, воришка! — зашипел тот, схватив юношу за грудки.
Но тот не испугался, а высвободившись из крепкой хватки, ударил его с размаху по лицу и шее и тут же отпрянул, в гневе выкрикнув:
— Не прикасайтесь ко мне! Не смей меня трогать, Дьявол!
Сжимая в руке секач, хозяин дома стоял и потрясенно смотрел на юношу, ибо именно такой взгляд на него обратила перед смертью невеста, и он не жаждал вновь его увидеть.
— Я не вор. А если бы и был вором, то не взял бы у вас ни гроша! Даже если бы на ваши деньги можно было купить всю Индию, я не притронулся бы к ним! Вы убийца!
— Что такое ты говоришь?
— Впервые я на него влез, — указал он на высокое дерево, — когда был еще мальчишкой, года четыре назад. Я забирался в густые ветви, чтобы только на нее посмотреть, но иногда мы разговаривали. Я часто приникал к окну, наблюдал за ней, слушал ее. И вот однажды она выглянула из эркерного окошка и подарила мне это!
Он показал соломенную прядку, перевязанную черной траурной лентой.
— Вся ее жизнь была трауром, поэтому она сделала мне такой подарок — в знак того, что она для всех мертва, кроме вас. Если бы я был старше или мы познакомились раньше, то мог бы вырвать ее из ваших лап, но к тому времени, когда я впервые влез на это дерево, она уже накрепко запуталась в паутине. Разве я мог ее разо-рвать?
И юноша разрыдался: сначала тихо, потом исступленно.
— Убийца! Я влезал на дерево и в ту ночь, когда вы вновь привезли ее сюда! Я слышал ее слова о часах смерти! Я трижды влезал на дерево, когда вы закрывались в ее комнате и медленно ее губили! И я видел, как она лежала мертвая в постели! С того дерева я пытался увидеть доказательства и свидетельства вашей вины. Для меня остается загадкой, как именно вы все провернули, но не сомневайтесь — я доведу дело до конца, и вы вверите свою жизнь палачу! До тех пор вы от меня не избавитесь, так и знайте! Я любил ее! И потому вы не дождетесь от меня пощады. Убийца, я так ее любил!
Юнец, стоявший с непокрытой головой: шляпа слетела с него во время спешного спуска с дерева, — двинулся к калитке, но чтобы подойти к ней, должен был миновать хозяина дома. Ширины дорожки было достаточно, чтобы на ней разъехались два старомодных экипажа, но ужас и отвращение, так ясно читавшиеся в каждой черточке лица юноши и в каждом движении тела, больно задели хозяина дома, и он даже не пошевелился, только внимательно наблюдал за ним. Когда юноша уже прошел мимо, он слегка повернулся в его сторону, провожая взглядом. Глаза остановились на непокрытой русой макушке парня, и в тот же миг от его руки к этой макушке метнулась красная изогнутая полоса. Он понял — еще до того, как бросить секач, — куда угодило оружие (я говорю «угодило», а не «угодило бы», потому как ему было предельно ясно, что все свершилось еще до того, как он успел сделать бросок). Секач рассек юноше голову и остался в ране, а сам юноша упал лицом вниз на дорожку.
Он похоронил его во мраке ночи, у подножия того самого дерева, а как только рассвело, перекопал всю землю вокруг дерева, вырубил соседние кусты и скосил заросли сорняков. Пришедшие работники ничего не заметили и ничего не заподозрили.
Только вот выходило, что все его предосторожности оказались напрасны: он в один миг уничтожил весь свой хитроумный план, который вынашивал так долго и так успешно претворил в жизнь. Да, он избавился от невесты и заполучил ее состояние, не поставив под угрозу собственную судьбу, но теперь, из-за этого бессмысленного убийства вынужден был до конца дней своих жить с веревкой на шее.
