учения; с коими принялись они бороться, как рассказано в начале моего труда. Когда благочестивые стали объединяться, он был главною их опорой. Обычно собирались у него по воскресеньям (а было это в епископском замке), и там он всех с любовию принимал, много при том расходуясь. Он был главным из тех, кто схвачен был в Бостоне, и более всех пострадал; и в числе тех семерых, кого долее всех держали в тюрьме, а после предали суду. Переселясь в Голландию, перенес он там немало лишений, истратив большую часть состояния своего, ибо имел на иждивении много детей; а ввиду воспитания своего и прежнего образа жизни менее других пригоден был для многих ремесел, особенно требующих силы. Но нужду переносил он с видом бодрым и ясным. Во второй половине 12-летнего пребывания его в Голландии дела его поправились, и он жил в довольстве; ибо начал (благодаря знанию латыни) обучать английскому языку студентов, желавших этот язык изучить; был у него метод, позволявший изучить его легко и быстро, ибо он составил для этого правила, на манер латинских; много джентльменов из датчан и немцев, имевших на то время среди других своих занятий, обращались к нему, в том числе и сыновья вельмож. Занялся он также (с помощью некоторых друзей) книгопечатанием, так что работы имел достаточно; а поскольку многие книги не дозволены были к печати в Англии, то заказов имели бы они больше, чем могли выполнить. Однако при переезде сюда все это пришлось оставить и начать новую жизнь, в которой он готов был нести все тяготы вместе с другими; по месяцам не видел ни хлеба, ни маиса, питаясь одною рыбой, а часто и того не имея; и много лет не пил ничего, кроме воды, разве лишь в последние 5–6 лет жизни своей. И все же (милостью божией) был здоров до глубокой старости. Работал он и в поле, покуда хватало на то сил; а когда не было у общины другого пастора, каждое воскресенье проповедовал дважды, и весьма искусно, на утешение слушателям и к большой их пользе; и многих обратил этим к богу. На этом поприще достигал он за год большего, нежели многие, получая в год сотни, успевают за всю жизнь свою. Дарованиями превосходил он многих; был мудр и осмотрителен; в беседе отличала его степенность, но вместе веселость и приятная общительность; был скромен, смиренен и миролюбив; склонен недооценивать себя и способности свои, а чужие порою переоценивать; образ жизни его, как и речь, безупречно были чисты, что снискало ему любовь как близких, так и посторонних людей; а между тем он не обинуясь указывал им на грехи и пороки их, наедине и принародно, но так, что на него редко кто обижался. Был сострадателен к тем, кто оказывался в беде, особенно же к людям высокого звания, впавшим в нищету за веру свою или по злобным проискам врагов; эти, говорил он, всех более достойны сожаления. И никого так не осуждал он, как тех, кто, выйдя из ничтожества, возгордились, хотя нечем им гордиться, кроме пышных одежд и богатства. Проповедуя, умел он тронуть сердца и говорил весьма понятно и ясно, что особенно полезно было слушателям. Имел он и редкостный дар молитвы, как уединенной, так и совместной; умел обнажить перед богом сердце и совесть, смиренно каясь в грехах и испрашивая у Христа отпущения их. Он полагал, что пасторам надлежит молиться чаще, но не подолгу; ибо долгая молитва может наскучить (исключая случаи особо торжественные, как, например, день покаяния и тому подобное). Это объяснял он тем, что люди, особенно же слабые духом, вряд ли способны столь долго пребывать склоненными перед богом, как подобает во время молитвы, чтобы не устать и не отвлечься. В делах церковных, то есть всего ближе до него касавшихся, заботился он о стройном порядке, о соблюдении чистоты как в догме, так и в молитве; и об устранении всех несогласий и заблуждений, какие могли среди нас возникнуть; в этом бог посылал ему успех во вое дни его, и он увидел плоды трудов своих. На этом должен я кончить, хотя коснулся лишь самого главного.
И здесь хочу кстати не просто упомянуть божественный промысел, но подивиться, как он при всех бедствиях и лишениях, какие испытали эти люди, при множестве врагов и многих препятствиях, какие преодолели они, столь многим из них позволил достичь глубокой старости! Так было не только с почтенным этим человеком (ибо одна ласточка весны еще не делает), но и со многими другими; некоторые скончались примерно в то же время, но многие были живы, достигнув 60-ти, 65-ти, 70-ти и более; а иные, подобно ему, 80-ти. Этому нет иного объяснения, кроме чуда; ибо известно из опыта, что перемена климата, голод или нездоровая пища, употребление одной лишь воды, горести и тревоги — все это враги здоровья и причина многих недугов; что они отнимают телесные силы и сокращают жизнь. А всего этого досталось им вдоволь, и страдали они немало. Из Англии перебрались они в Голландию, где климат и пища были хуже, чем на родине; оттуда (после долгого как бы заключения во время переезда через океан) в Новую Англию; а каково пришлось им там, было уже сказано; и каковы были страдания, бедствия и лишения, можно себе представить; и могут они сказать вместе с апостолом, II-е Кор., 11, 26, 27, что много раз «были в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями, в труде и изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе». Что же поддерживало их? Попечение божие хранило их. Книга Иова, 10, 12: «Жизнь и милость даровал ты мне, и попечение твое хранило дух мой». Тот, кто хранил апостола, хранил и их. Были они «гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибли», II Кор., 4, 9. «Мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем», II Кор., 6, 9. Господь словно хотел явить всем людям, какова была милость его и попечение о народе его, чтобы все в подобных случаях учились в испытаниях своих уповать на него и благословлять имя его и тогда, когда видят милость его к другим. Не хлебом единым жив человек, Второзак., 8, 3. Не только
