— Вот дурачина, клянусь головой! — проворчал Плюмаж. Но смеяться над другом у него не было сил.
Друзья неспешно двинулись вокруг пруда. Они походили на двух сомнамбул, которые ничего не видят и не слышат.
Балет под названием «Дочь Миссисипи» представлял собою довольно занятное зрелище. Со дня изобретения этого искусства люди ничего подобного еще не видели.
Дочь Миссисипи, исполняемая прелестной мадемуазель Нивель, попорхав среди тростников, кувшинок и овсюга, весьма изящно позвала к себе своих товарок, по всей вероятности, племянниц Миссисипи, которые прибежали, держа в руках гирлянды цветов. Затем все эти дикарки, среди коих были мадемуазель Сидализа, Дебуа, Дютан, ла Флери и прочие хореографические знаменитости тех времен, ко всеобщему удовольствию потанцевали немного все вместе. Это означало, что они счастливы и свободны на сих цветущих берегах. И вдруг из тростника повыскакивали ужасные индейцы — без одежды и с рожками на голове. Нам неизвестно, какова была их степень родства с Миссисипи, но рожи у всех были мерзкие.
Жестикулируя, подпрыгивая и вообще выделывая всякие устрашающие па, дикари набросились на юных девиц с намерением умертвить их своими томагавками и потом употребить в пищу. Чтобы лучше обрисовать ситуацию, палачи протанцевали с жертвами менуэт, который по требованию публики был исполнен на бис.
Но когда бедных девушек уже должны были есть, где-то вдалеке запели скрипки и загудели кларнеты.
На берег реки выскочила толпа французских моряков, яростно откалывая какую-то новомодную жигу. Дикари, не переставая приплясывать, принялись грозить им кулаками, а барышни исполнили прелестный танец, воздевая руки к небу. Затем началась балетная битва. В процессе ее начальник французов и вождь дикарей схватились один на один, что было исполнено в форме па-де-де. Победу французов символизировало бурре, тогда как поражение индейцев — куранта, после чего на сцене появились гирлянды, недвусмысленно намекающие на приход цивилизации в эту дикую страну.
Но самым очаровательным оказался финал. Все происшедшее до этого поблекло на его фоне. Финал неопровержимо доказал, что автор либретто — человек весьма даровитый. Финал был вот какой.
Дочь Миссисипи, с завидным упорством продолжая свой танец, отбросила гирлянду в сторону и взяла в руки картонный кубок. Изящной пробежкой она поднялась по крутой тропинке, ведшей к статуе ее божественного отца. Там, поднявшись на пуанты и-грациозно отведя одну ножку в сторону, она наполнила кубок из фонтана. За этим последовал пируэт, после чего дочь Миссисипи принялась кропить набранной ею волшебной водой французов, которые танцевали внизу. И — о чудо! из кубка полилась не вода, а струя золотых монет! Тьфу на тех, кто не понял сей тонкий и вместе с тем прозрачный намек! Тут все бросились неистово отплясывать, одновременно подбирая монеты: это был бал-парад племянниц Миссисипи, матросов и даже дикарей, которые, пробудив в себе лучшие чувства, побросали все свои рога в воду.
Успех был ошеломляющим. Когда кордебалет скрылся в тростниках, несколько тысяч восторженных голосов закричали: «Да здравствует господин Лоу!»
Но это было еще не все: далее следовала кантата. И кто ее пел? Отгадайте! Статуя Миссисипи, которую изображал сеньор Анджелини, лучший тенор-альтино Оперы.
Многие, конечно, скажут, что кантаты — жанр скучный, и найдется вполне достаточно кондитеров, могущих потребить продукцию взлохмаченных бардов, которые рифмуют такого рода банальности. Но мы придерживаемся иного мнения. С безупречной кантатой может сравниться разве что трагедия. Мы так считаем и не боимся сказать об этом вслух. Эта кантата была сочинена даже более искусно, чем балет, если, правда, такое может быть. О славном господине Лоу сама Франция выразилась в кантате следующим образом:
«Сын Каледонии бессмертен и велик,
На галльские брега ниспосланный богами,
Принес богатство нам, гармонию постиг…»
Была в кантате и строфа, посвященная юному королю, и куплет, посвященный регенту. Никто не был забыт.
Когда божество допело кантату, ему позволили уйти с поста, и бал продолжался.
Во время спектакля Гонзаго был вынужден сидеть вместе с высокопоставленными зрителями. В глубине души он боялся, что отношение регента к нему изменилось, но его королевское высочество встретил его отменно. По всей видимости, он еще ничего не знал. Перед началом балета Гонзаго поручил Перолю не спускать глаз с принцессы и сразу же поставить его в известность, если с ней заговорит кто-то незнакомый. Во время спектакля ему не передали никаких сообщений. Значит, все хорошо.
После представления Гонзаго встретился со своим фактотумом в вигваме, рядом с поляной Дианы. Там в одиночестве сидела принцесса. Она ждала.
Когда Гонзаго собрался было уходить, чтобы не спугнуть дичь, на которую он расставил силки, в вигвам, смеясь, ввалилась компания наших повес. Они уже позабыли все свои невзгоды и на чем свет бранили балет и кантату. Шаверни передразнивал хрюканье дикарей, Носе, выводя невероятные рулады, пел: «Сын Каледонии, бессмертен и велик…»
— Вот это успех! — надрывался коротышка Ориоль. — Бис! Бис! И костюм ее тоже чего-нибудь стоит.
— А, значит, и ты тоже! — подхватили его товарищи. — Ориоль достоин лаврового венка!
— Как бессмертный сын площади Мобер!
Увидев Гонзаго, шутники мгновенно умолкли. Все, кроме Шаверни, вспомнили, что они придворные, и принялись исполнять свой долг.
— Наконец-то мы нашли вас, кузен, — проговорил Навайль. — А то мы уже начали беспокоиться.
— Без нашего милого принца и праздник не праздник! — воскликнул Ориоль.
— Послушай, кузен, — без улыбки промолвил Шаверни, — тебе известно, что тут происходит?
— Тут происходит много чего, — ответил Гонзаго.
— Иными словами, — продолжал Шаверни, — тебе рассказали о том, что совсем недавно случилось на этом самом месте?
— Я ввел его светлость в курс дела, — сообщил Пероль.
— Это о человеке с морским палашом ? — поинтересовался Носе.
— Смеяться будем позже, — отрезал Шаверни. — Благосклонность регента — мое последнее достояние, да и то я получаю его из вторых рук. Поэтому мне хотелось бы, чтобы мой высокочтимый кузен был в курсе событий. Если мы можем помочь регенту в его поисках…
— Принц, мы всецело в вашем распоряжении, — послышались голоса.
— И кроме того, — продолжал Шаверни, — это дело Невера, всплывшее через столько лет, занимает меня больше любого романа. Кузен, у тебя есть хоть какие-нибудь подозрения?
— Нет, — ответил Гонзаго.
И тут же, словно в голову ему пришла какая-то мысль, добавил:
