Зеприн Красный тоже был здесь. Косматый халога не работал — он сидел в пыли, обхватив голову обеими руками. Скавр подошел к нему, и Зеприн поднял глаза.
— А, это ты, римлянин, — сказал он. Голос его звучал глухо, как насмешка над обычным рыком. Огромный синяк красовался на его левом виске, сползая на щеку.
— Болит? — спросил трибун. — Я прикажу своему врачу осмотреть тебя.
Северянин покачал головой.
— Что мне в твоих лекаришках?.. Ни один из них не вылечит меня от воспоминаний. — Он снова уткнулся лицом в ладони.
— Зачем ты обвиняешь себя? Император сам послал тебя гонцом!
— Да, послал, — горестным эхом отозвался Зеприн. — Отослал меня укрепить левый фланг, когда погиб Комнос, — и боги погубили его как раз в это время. Но битва шла хорошо, и мне больше нравилось сражаться с врагом липом к лицу, чем передавать поручения. Маврикиос всегда ругал меня за это. И поэтому я медлил дольше, чем нужно. А этот идиот Ортайяс… (он добавил к его имени проклятие) продолжил командовать.
Ярость сделала голос халога грубым, а гнев более темным и холодным, чем зимние облака его родины.
— Я знал, что он дурак, но не считал его трусом. Когда этот кусок дерьма бежал, меня не было рядом, чтобы остановить всеобщую панику. Если бы я внимательнее относился к своему долгу и поменьше любил свой топор, сейчас мы охотились бы за убегающими каздами.
Марку ничего не оставалось, как только кивнуть и продолжать слушать: в самообвинении Зеприна было достаточно правды, которая делала всякие утешения невозможными. Халога, тускло взглянув на римлянина, закончил:
— Я пытался пробраться к Императору и получил вот это. — Он коснулся своего опухшего синяка — Когда я очнулся, то увидел твоего маленького доктора, который помог мне встать.
Трибун не помнил, когда именно Горгидас помог гиганту-северянину, но, вероятно, невысокого грека было бы нелегко увидеть за спиной великана-халога.
— Я даже не смог погибнуть смертью воина за моего повелителя, — простонал халога.
При этих словах терпение Скавра лопнуло.
— Слишком многие сегодня погибли, — резко сказал он. — Боги мои, твои, Империи, — все равно чьи, спасли кого-то из нас, будь же благодарен им за то, что мы остались в живых и можем копить силы для мести.
— Да, для мести придет время, — мрачно согласился халога. — И я знаю, с кого нужно начинать.
Ортайясу Сфранцезу очень повезло: в этот миг он не видел Зеприна.
* * *
Римский лагерь был не так уж далеко от поля боя, чтобы они не слышали стонов раненых. Их было так много, что, казалось, стоны разносятся далеко вокруг. Нельзя было сказать наверняка, кто кричал от боли: намдалени, видессианин, истекающий кровью, или казд, корчащийся от стрелы в животе.
— Хороший урок для всех нас, — заметил Горгидас, перед тем как перевязать очередного солдата.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Виридовикс насмешливо.
— В страданиях все мы братья, хотя я желал бы, чтобы мы стали братьями каким-нибудь другим способом.
Он смерил кельта гневным взглядом, словно вызывая его на поединок.
Виридовикс первым отвел взгляд. Он потянулся, почесался и сменил тему для разговора.
Скавр наконец заснул тяжелым беспокойным сном, полным страшных видений. Казалось, с тех пор как он закрыл глаза, не прошло и минуты, а легионер уже тряс его за плечо.
— Прошу прощения, командир, тебя ждут, — сказал солдат.
— А? Что? — пробормотал трибун, протирая заспанные глаза и желая только одного: чтобы солдат убрался к черту и дал ему отдохнуть.
Ответ солдата облил его ледяной водой.
— Командир, с тобой хочет говорить Авшар.
— Что? — Рука Марка машинально сжала рукоять меча. — Хорошо, я сейчас приду.
Он быстро надел полный доспех — никогда не знаешь, какие коварные замыслы таит князь-колдун — и с обнаженным мечом в руке проследовал за легионером через спящий лагерь. Два часовых-катриша появились в темноте за пределами освещенного светом костров круга. У каждого наготове был лук со стрелой.
— Он подъехал на лошади, как гость, которого пригласили на торжество, и спросил тебя по имени, — сказал один из них Скавру.
Обычное хладнокровное мужество катриша было уязвлено скорее наглым появлением Авшара, чем страхом перед его магической силой. Но товарищ его относился к делу иначе. Он сказал:
— Мы стреляли несколько раз, господин. Он был так близко, что мы не могли промахнуться, и все же ни одна стрела не задела его.
Глаза солдата широко раскрылись от страха.
— Но мы смогли отогнать ублюдка за пределы полета стрелы, — сказал первый катриш уверенно.
Письмена друидов на галльском мече Марка начали тихо мерцать, но не загорелись ярким огнем, как в день поединка с Авшаром. Однако они все еще предупреждали его в колдовстве. Бесстрашный, как тигр, играющий с мышкой, князь-колдун внезапно появился из темноты. Неподвижно, как статуя, он сидел на своем черном скакуне.
— Червяки! Они меня «отогнали»! Вам не выгнать и червей из кучи дерьма!
Первый катриш пробормотал проклятие и прицелился в Авшара Скавр удержал его:
— Не трать стрел понапрасну. Я думаю, его латы заколдованы.
— Ты прав, повелитель тараканов, — сказал Авшар, резко повернув голову. — Но что это я так неучтив с человеком, которому хочу вернуть кое-что из его имущества. Я нашел это на поле битвы.
Даже если бы Марк не знал характера своего врага, едкий юмор, прозвучавший в его голосе, должен был сказать ему, что подарок колдуна особого свойства. Он из тех, что приносят радость дарящему, но отнюдь не принимающему. И все же у Скавра не было возможности отказаться. Пришлось играть в игру Авшара до конца.
— Какую цену ты просишь за него? — спросил он.
— Цена? О, никакой. Как я уже сказал, эта вещь принадлежит тебе. Возьми — и не благодари.
Князь-колдун склонился к тому, что лежало на седле, и бросил это в трибуна. Предмет еще летел в воздухе, когда он повернул своего жеребца и ускакал Марк и часовые в страхе отшатнулись в сторону, опасаясь колдовской ловушки или какого-нибудь трюка. Но подарок колдуна спокойно упал на землю у противоположной стороны палисада и покатился к ногам трибуна.
Теперь ужасная шутка Авшара стала ясна. На Скавра остекленевшими глазами глядела голова Маврикиоса Гавраса. Черты лица все еще искажала агония. Часовые снова пустили стрелы в колдуна, но это было бесполезно.
Его дьявольский смех без слов сказал им, что стрелы опять не достигли цели.
Гай Филипп, наделенный безошибочным даром чуять беду, уже спешил к ним. Он был одет только в плащ и шлем, а обнаженный меч сжимал в руке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
