По большей части он говорил о ее трагической покинутости, о ее непонятом народе.
Как истинный борец за независимость своей родины, Сиед говорил не с гордостью, а с большой примесью боли. Как истинный борец, он хотел вылечиться, а не увидеть победу болезни. Он хотел вылечить больного и сделать сильным, чтобы он не лежал в оцепенении и не мучился заблуждениями. Сиед понимал, что с прошлым покончено, и в лучшем случае оно могло только направлять народ, но не быть образцом для подражания: он беспокоился, что ложные утешения и обманчивая победа давно прошедшего времени могли заразить и покрыть ржавчиной энергию настоящего.
Его спокойный гнев и страстность тронули Катерину. Странное притяжение страны, которую она никогда не видела, усилилось.
Сиед был резок по отношению к колониальной Британии, но он был не настолько горяч, чтобы сваливать все беды Индии у британского порога. Он был намного более нетерпим по отношению к правящей элите Индии, феодальным хозяевам и принцам. Он сказал, что индийский народ, жалкие и бедные крестьяне, были сильно унижены своими правителями на протяжении тысячи лет. Королевские власти Индии, возможно, и помогали процветать — больше для собственного удовольствия — великому искусству, литературе, созданию памятников и музыки, но они ничего не делали, чтобы продвигать проекты, институты, законы, чтобы обучать и улучшать большую часть их народа.
Они вели себя как распутные школьники, а не мудрые мужчины.
Великий импульс рационализма и вселенского человеческого достоинства, который произвел действие повсюду, прошел мимо Индии. Пока Европа за последние триста лет совершила тройной прыжок в искусстве, просвещении и правах личности и крепко обосновалась в счастливом песчаном карьере социальных реформ и законов, властелины Индии кормили своих людей жидкой кашицей из несусветного мистицизма и религии. Никаких школ, колледжей, судов, больниц, дорог, электричества, воды, прогресса.
Обладающие большим пропагандировали достоинство меньшего.
С увеличением их бесчисленных безделушек из жадеита, рубинов и бриллиантов их дворцы становились все более и более барочными, их машины, сделанные на заказ, доставлялись с завода Роллс-Ройса, их гаремы лопались от такого количества красивых женщин, что мужчине нужно иметь сотню фаллосов, чтобы удовлетворить их всех. В то время как их привилегии росли, индийский народ становился все беднее и беднее. Однажды великая цивилизация — источник науки, астрономии, медицины, литературы и философии — Индия станет территорией нищих и невежественных людей, которыми будут править глупцы и ничтожные люди.
«Но, — сказал Сиед, — не все потеряно». Однажды на субконтиненте произойдут изменения: забурлят идеи, люди придут в движение, появятся новые творческие силы. Он утверждал, что есть люди в Пуне, Бомбее и в Пенджабе, Бенгале (об одном из них ходили слухи в Южной Африке), которые говорили на новом языке с невероятной уверенностью. Они появлялись — но одному или по двое, адвокаты и учителя — на образовательных тропах, проложенных британцами. И Сиед надеялся, что они вскоре начнут ставить вопросы, которые вынудят беспомощное индийское правительство и алчных колонистов искать убежище.
Вопрос, который уничтожит королей,
Который позволит людям воспользоваться их правами.
Катерина вскоре прекратила выходить с Радьярдом и его бандой. Теперь они казались ей неоперившимися юнцами, играющими в школьные игры. Даже граф Владимир. Его знание искусства и литературы выглядело просто эстетической прихотью, пустым тщеславием без реальной цели. Обычной пищей для его собственной радости. Счастливая вольность их жизней — когда-то такая очаровательная — потеряла всю привлекательность. Внезапно она приобрела запах гниения.
Катерина не могла больше выносить, когда один из них прикасался к ней. А Мустафа Сиед никогда не предпринимал попытки сделать это. Она посещала его в Гранд Отеле, но он никогда не предлагал ей подняться в его комнату, а сидел с ней в холле и разговаривал часами. Он говорил, говорил и говорил, нежно и настойчиво, и Катерина возвращалась каждый раз влажная от желания, его нежные слова были более чувственными, чем любые ласки, которые она когда-либо испытывала.
Однажды, не раньше, чем через два месяца после их первой встречи, он сказал ей, что любит ее. Сиед держал ее за руку, когда говорил это. Она вернулась домой в изумлении.
На следующий день, когда она встретилась с ним снова, все еще пребывая в удивлении, он сказал, что скоро уезжает в Индию, а она поедет с ним.
Катерина согласилась, а когда вернулась домой, то задумалась о своем решении. Она все еще почти ничего о нем не знала. Единственное, что она о нем выяснила: он учился в Оксфорде и получил степень по философии, был прекрасным игроком в крикет, который мог бы играть за Англию, если бы научился помалкивать о своих политических воззрениях. Сиед сказал, что у него есть сверстники из королевской семьи, которые преуспели в этом. «Игры — это только игры для привилегированных богачей и богатых народов. Для униженных все — это орудие войны, войны за жизнь и достоинство», — заявил Сиед.
Катерина думала о темнокожих тенях дома в Америке и понимала кое-что из того, о чем он говорил.
На следующий день она решила прямо задать ему вопрос. Когда они встретились за обедом и до того, как принесли вино, Катерина спросила:
— Где я буду жить?
— Со мной, — ответил он.
— В качестве кого? — поинтересовалась она.
— В любом качестве, в каком ты хочешь, — сказал Сиед.
— Кто еще живет с тобой?
— Моя семья. Мои братья, кузены, дяди, тети, племянники, племянницы, дедушки и бабушки, прадяди, пратети, моя жена.
— Жена?
— Да, я давно женат. С тех пор как мне исполнилось четырнадцать. Но это не имеет значения.
— Имеет значение для меня. Ты сказал, что любишь меня. Как я могу там жить?
— Как ты пожелаешь.
— Но в качестве кого, ты хочешь, чтобы я жила там?
— Как моя жена. Как мой товарищ.
— А что будет с твоей женой?
— Это не имеет значения. Она ничего не скажет. И ничего, я надеюсь, не почувствует. Она поймет.
— Это очень неожиданно. Мне нужно об этом подумать.
— Вообще-то, не надо. Ты слишком много придаешь этому значения. Но если хочешь, тогда конечно.
Катерина не вернулась домой. Она села у подножия неясно вырисовывающегося Нотр-Дама и думала обо всем этом. Она знала, что поедет. Катерина больше всего на свете хотела продолжать слушать его речи. Но что это значило — быть второй женой, покинутой в море семьи, в чужой стране, среди чужих людей и чужой религии? Ей нужно было подумать обо всем этом, озвучить свои размышления. Когда она посмотрела вверх, то химеры нагнулись вниз, глядя на нее и бросая ей вызов.
