И АРИСТОКРАТИЮ; НЕ МЫ ОБЕССИЛИЛИ ЛЕГИОНЫ, ЗАСТАВЛЯЯ ИХ СРАЖАТЬСЯ МЕЖДУ СОБОЙ; не мы первые унизили Рим. РАЗВЕ НЕ ГОНИТЕЛЬ ХРИСТИАНСТВА ДИОКЛЕТИАН, вопрошает Августин на страницах «Града Божьего», ПЕРВЫЙ ПОДАЛ ПРИМЕР К УНИЖЕНИЮ РИМА, ПЕРЕНЕСЯ СТОЛИЦУ Римской державы В НИКОМЕДИЮ? ВАШИ ИМПЕРАТОРЫ РАЗДАВАЛИ ПРАВА РИМСКОГО ГРАЖДАНСТВА ВСЕМ НАРОДАМ; ОНИ САМИ РАЗРУШИЛИ ПАТРИОТИЗМ. Не мы, продолжает Августин, заправляли АРМИЕЙ, КОТОРАЯ НА ПРОТЯЖЕНИИ ДЕВЯНОСТА ДВУХ ЛЕТ ДАЛА НАМ БОЛЕЕ ТРИДЦАТИ ИМПЕРАТОРОВ И СТОЛЬКО ЖЕ ПРЕТЕНДЕНТОВ. Он указывает язычникам, что они, нагло и бесстыдно обвинявшие исповедующих Христа, не избежали бы смерти, если бы не переоделись христианами, что пощада, сколько ее выпало на долю Рима, шла вся от Христа, а то, что обычно бывает при разграблении, — разорение, убийство, грабеж, пожар и всякие мучения, — все это обыкновенные вещи во время войн. Лживо и утверждения язычников, будто взятие и покорение Рима варварами произошло ПОСЛЕ разрушения христианами идолов. Ибо идолы были разрушены еще ДО наступления на Рим орд Радагайса. И, тем не менее, Радагайс был отброшен от Рима и уничтожен. Радагайс, который был язычником и ежедневно приносил жертвы идолам, так что даже говорили, что Радагайс не отходил от жертвенников. Так Бог показал, что земное могущество не зависит от жертвоприношений идолам. И римляне, с Божьей помощью, чудесным образом победили идолопоклонника Радагайса.
Августин хорошо знал Первый Рим. Хотя вырос на африканской земле и был сыном не слишком состоятельных родителей. Что не позволяло ему, в отличие от многих других молодых образованных римлян, беспрепятственно странствовать по всей Римской «мировой» империи. К тому же долгое время он почти не интересовался религией. Он свободно читал по-латыни, но не по-гречески. Что создавало ему немало сложностей, ибо греческий был языком общения не только светского образованного общества Римской империи, но и христианской духовной элиты — Вульфила перевел Священное Писание с греческого на готский раньше, чем блаженный Иероним — на латынь. До сих пор в ходе латинского богослужения римско-католической Церкви слова «Господи помилуй» возглашаются не по-латыни, а по-гречески: «Кирие элейсон» (готские же ариане возглашали: «Фрауйя армай»). В Карфагене Августин вел в молодости довольно распутную жизнь. А затем увлекся дуалистическим манихейским лжеучением, пришедшим в Рим из Персии и мимикрировавшим под христианскую ересь (что наложило на его мировоззрение неизгладимый отпечаток, склонность видеть все в черно-белом цвете, без нюансов, переходов и полутонов). Как указывают биографы, будущий святой впоследствии очень сожалел об этом этапе своей жизни и даже искренне оплакивал его. Зарабатывая себе на хлеб и вино в Медиолане в качестве ритора (учителя красноречия), Августин услышал там проповедь епископа Амвросия (что лишний раз убеждает нас в ключевой роли, сыгранной последним в истории описываемой нами эпохи сумерек античной Экумены). После чего в 387 г., в тридцатитрехлетнем возрасте, крестился по православному обряду. Возвращаясь на свою африканскую родину, он провел довольно продолжительное время в италийском Риме. Впечатление, произведенное на него «Вечным Градом» на Тибре, было достаточно двойственным, или, как стало нынче модно говорить, «амбивалентным». Ибо он, в ходе споров о взятии готами «града царей», неизменно подчеркивал: В РИМЕ БЫЛО СЛИШКОМ МАЛО ПРАВЕДНИКОВ, ЧТОБЫ БОГ ЗА НЕГО ЗАСТУПИЛСЯ. Даже погрязший в грехах и нечестии библейский Содом Бог согласился пощадить, если в нем найдется хотя бы десять праведников. В Ветхом Риме же, как видно, и десяти праведников не нашлось. Там, правда, было немало людей внешне безупречной жизни, но внутренне все они были все-таки грешниками. А Бог — Он все видит. Ничто от Него не укроется.
В писаниях блаженного Августина явственно ощущается голос карфагенянина, романизированного христианина финикийского происхождения, выросшего на древней пунийской земле и, так сказать, вскормленного не сабинскими оливками и полбенною кашей, а африканскими смоквами и финиками. В своей 296-й проповеди он напоминает, что Рим — метрополия, столица, средоточие могущественной державы, горел в своей истории не раз. Из римской истории и литературы известно, что недавний (410 г.) пожар Рима — уже третий. Единожды он горел лишь после победы христианской веры, но перед этим дважды горел под властью веры языческой. Один раз он был так опустошен огнем галлами (Бренном), что остался нетронутым лишь Капитолийский холм. Во второй раз Город был сожжен Нероном. Приказ поджечь его исходил от Нерона, императора этого Рима, служителя идолов, убийцы апостолов. Он приказал — и пламя охватило Рим. Итак, Рим горел раз, второй и третий. «Почему же ты находишь удовольствие в ропоте на Бога из-за города, уже привычного к пожарам (te quid delectat contrа Deum stridere pro ea quae consuevit ardere)?» Этот пассаж из 296-й проповеди блаженного Августина — пожалуй, самый удивительный во всей дискуссии вокруг взятия Ветхого Рима вестготом Аларихом. Ибо доказывает, что и величайшим светочам тогдашнего христианства было нелегко утешить своих единоверцев и единоверок в горе, испытываемом ими в связи с падением великого Города, который всегда был и оставался для них чем-то неизмеримо большим, чем просто город. Именно из примирительного характера аргументации, явной растерянности, испытываемой даже сильнейшими духом и опытными в искусстве проповеди учителями Церкви, заставляющей их прибегать к софизмам и жонглированию цифрами, явствует вся глубина смятения, в котором находился весь «культурный мир». В лице Ветхого Рима все участники полемики — язычники и христиане — утратили, как видно, слишком много. Они утратили не столько место их конкретных встреч и впечатлений, чем средоточие и предмет всех их помыслов. Ибо повсюду — вплоть до Галлии и Испании христианские клирики оплакивали падение Рима на Тибре не менее горько, чем поэты, затаившиеся в отдаленных римских колониях и втайне воспевавшие там «праотеческих» богов, что отвернулись от постыдно изменившего им «града Ромула».
Потеря Рима стала наказанием не только населению «града царей» на Тибре, хотя оно, по достаточно распространенному мнению, вполне заслуживало кары за свои грехи. А всему христианству. Всему христианскому миру. В этом можно усмотреть определенное противоречие. Однако речь шла не только о людях и людских грехах, но и о Вечном Городе. Сальвиан Массилийский (390–475 гг.), латинский христианский писатель и священник, оплакивавший падение Первого Рима издали, с безопасного расстояния, писал: «Я мог бы легко доказать, что мы страдаем ни в коей мере не сообразно нашему поведению, и что Бог обращается с нами гораздо мягче, чем мы — с Ним… Мы огорчаем его Его нашей жизнью, запятнанной грехами, и вынуждаем Его карать нас, вопреки Его воле… Все сознают, что (римское — В.А.) государство больше не обладает могуществом, и всетаки мы даже не признаем, чьим благодеяниям мы обязаны тем, что все
