Читаем без скачивания Избранное - Грэм Грин

Тетушка сделала движение, как будто хотела обнять его, но он отвернулся и стал спускаться по лестнице. Он даже не заметил меня, хотя я стоял в двух шагах.

— Прощайте, Вордсворт, — сказал я и протянул ему руку. На ладони у меня лежала пятидесятидолларовая бумажка.

Вордсворт взглянул на деньги, но не взял их. Он торжественно произнес:

— Прощайте, мистер Пуллен. Густеет мрак, это верно, верно, она со мной не пребудь. — Он сжал мою левую руку, в которой не было денег, и пошел через сад прочь.

Тетушка вышла из холла поглядеть ему вслед.

— Как вы обойдетесь без него в этом огромном доме? — спросил я.

— Прислугу найти легко, и стоить она будет гораздо дешевле Вордсворта, со всеми его дашбашами. Нет, не думай, мне жаль бедного Вордсворта, но он был лишь суррогатом. Вся жизнь была суррогатом с тех пор, как мы расстались с мистером Висконти.

— Значит, вы очень любите Висконти… Заслуживает ли он такой любви?

— С моей точки зрения, да. Я люблю мужчин неуязвимых. Мне никогда не нравились мужчины, Генри, которые нуждались во мне. Нуждаться — значит притязать. Я думала, Вордсворту нужны были мои деньги и комфорт, который я ему дала в квартире над «Короной и якорем». Но здесь комфорта нет ни для кого, а он даже от дашбаша отказался, ты сам слышал. Вордсворт разочаровал меня. — Она добавила, как будто видела тут какую-то связь: — Твой отец тоже был довольно неуязвим.

— И тем не менее я нашел вашу карточку в «Роб Рое».

— Значит, он был недостаточно неуязвим, — заключила она и добавила не без яда: — Вспомни об учительше — «Долли! Куколка моя!», — все-таки он умер в ее объятьях.

Теперь, когда Вордсворт уехал и мы остались одни, дом совсем уж опустел. Мы отужинали почти в полном молчании, и я выпил слишком много густого сладкого, смахивающего на лекарство вина. Один раз послышался отдаленный звук машины, и тетушка сразу подошла к большим окнам, выходившим в сад. Свет одинокой лампочки под потолком огромной комнаты туда не достигал, и тетушка в своем темном платье выглядела тоненькой и юной, и я в этом полумраке ни за что не принял бы ее за старую женщину. С испуганной улыбкой она продекламировала:

Она сказала: «Ночь длинна;Он верно не придет»[182].

Я знаю это от твоего отца, — добавила она.

— Да, я тоже… в каком-то смысле — он загнул на этих стихах страницу в Палгрейве.

— И он, несомненно, научил им Долли-Куколку, — продолжала она. — Представляешь, как она читает их над могилой в Булони вместо молитвы?

— А вот вас, тетя Августа, неуязвимой нельзя назвать.

— Поэтому мне и нужен неуязвимый мужчина. Если оба уязвимы — представляешь, в какой кошмар превратится жизнь: оба страдают, оба боятся говорить, боятся шагу ступить, боятся причинить боль. Жизнь переносима, когда страдает только один. Нетрудно привыкнуть к собственным страданиям, но невозможно выносить страдания другого. Мистеру Висконти я не боюсь причинить боль. Я не сумела бы, если бы даже очень постаралась. Поэтому у меня чудесное ощущение свободы. Я могу говорить все что угодно, ничто не проймет этого толстокожего даго [183].

— А если он заставит страдать вас?

— Так ведь это же ненадолго, Генри. Вот как сейчас. Когда он не возвращается и я не знаю, что его задерживает, и начинаю опасаться…

— Ничего серьезного случиться не могло. Если бы произошел несчастный случай, полиция бы вас известила.

— Дорогой мой, мы в Парагвае — именно полиции я и опасаюсь.

— В таком случае зачем вы здесь поселились?

— У мистера Висконти выбор не так уж велик. Насколько я знаю, он был бы в безопасности в Бразилии, будь у него деньги. Может быть, когда он разбогатеет, мы туда переедем. Мистеру Висконти всегда очень хотелось разбогатеть, и ему кажется, что здесь, наконец, ему это удастся. Он столько раз был на грани богатства. Сперва Саудовская Аравия, потом дела с немцами…

— Если он разбогатеет сейчас, ему уже недолго этим наслаждаться.

— Неважно, зато он умрет счастливым, в сознании, что наконец богат. Что он обладатель золотых слитков — он всегда имел пристрастие к золоту в слитках. А значит, он добился своего.

— Зачем вы меня вызвали, тетя Августа?

— Кроме тебя. Генри, у меня нет близких. И потом, ты можешь быть полезен мистеру Висконти.

Такая перспектива не очень-то меня обрадовала.

— Но я не знаю ни слова по-испански, — попробовал возразить я.

— Мистеру Висконти необходим кто-то, кому он мог бы доверить вести бухгалтерию. Финансовая отчетность всегда была у него слабым местом.

Я оглядел пустую комнату. Голая лампочка мигала в предчувствии грозы. Край ящика впивался мне в ляжку. Я вспомнил о двух матрасах и туалетном столике в тетушкиной спальне. И подумал, что вряд ли тут потребуется большое бухгалтерское искусство. Я сказал:

— Я намеревался только повидать вас и уехать.

— Уехать? Почему?

— Я подумывал, не пора ли мне наконец осесть.

— А что другое ты делал до сих пор? Ты слишком засиделся.

— И жениться, хотел я сказать.

— В твоем возрасте?

— Мне еще далеко до мистера Висконти.

Дождь хлестнул по стеклу. Я поведал тетушке про мисс Кин и про вечер, когда я чуть не сделал предложение.

— Тебе тоскливо от одиночества, — сказала тетушка. — Вот и все. Здесь ты не будешь чувствовать себя одиноким.

— Но я убежден, что мисс Кин меня немножко любит. Мне приятно сознавать, что я мог бы сделать ее счастливой. — Я возражал вяло, ожидая опровержения, почти надеясь на него.

— Ну и о чем вы через год будете с ней разговаривать? Она будет сидеть за своими кружевами — кстати, я и не знала, что в наше время кто-то еще плетет кружева, — а ты будешь читать каталоги по садоводству, и, когда молчание сделается невыносимым, она тебе расскажет про Коффифонтейн историю, которую ты слышал уже десятки раз. Знаешь, о чем ты будешь думать, лежа без сна в своей двуспальной кровати? Не о женщинах. Тебя они мало интересуют, иначе тебе бы и в голову не пришло жениться на мисс Кин. Нет, ты будешь думать о том, что каждый день приближает тебя к смерти. До нее будет рукой подать — как до стены спальни. И ты станешь все больше и больше бояться стены, так как ничто не остановит твое приближение к ней — из ночи в ночь, пока ты пытаешься заснуть, а мисс Кин читает. Что она читает?

— Быть может, вы и правы, тетушка Августа, но разве не ждет то же самое всех нас, где бы мы ни были, в нашем возрасте?

— Нет, здесь все по-другому. Завтра тебя может застрелить на улице полицейский, потому что ты не понимаешь гуарани, или тебя пырнут ножом в кантине потому, что ты не говоришь на испанском, а кто-то вообразит, что ты важничаешь. На следующей неделе мы обзаведемся своей «дакотой», и она может рухнуть вместе с тобой над Аргентиной. Мистер Висконти слишком стар, чтобы сопровождать пилота. Генри, дорогой мой, если ты останешься с нами, тебе не придется медленно, день за днем, продвигаться к своей стене. Стена сама найдет тебя, а каждый прожитый день будет казаться тебе своего рода победой. «На этот раз я ее перехитрил», — скажешь ты, ложась спать, и спать ты будешь превосходно. Надеюсь, что стена не настигла еще мистера Висконти, — добавила она. — В противном случае мне пришлось бы самой идти искать ее.

Глава 5

Наутро меня разбудил отдаленный рокот толпы. Сперва мне померещилось, что я снова в Брайтоне и море ворочает гальку. Тетушка была уже на ногах и успела приготовить завтрак, подав на стол также плоды грейпфрута, подобранные в саду. Из города урывками доносилась музыка.

— Что происходит?

— Сегодня День независимости. Вордсворт меня предупреждал, но я забыла. Если поедешь в город, возьми с собой что-нибудь красное.

— Зачем?

— Это цвет правящей партии. Цвет либералов синий, но носить синий небезопасно. Никто этого не делает.

— Но у меня нет ничего красного.

— У меня есть красный шарф.

— Не могу же я надеть женский шарф.

— Засунь его в нагрудный карман. Как будто носовой платок.

— А вы не пойдете со мной, тетя Августа?

— Нет. Я должна ждать мистера Висконти. Сегодня он наверняка появится. Или хотя бы даст о себе знать.

Как выяснилось, я зря стеснялся шарфа. У большинства мужчин красным шарфом была повязана шея, на многие шарфы нанесен портрет Генерала. Буржуа ограничивались красным носовым платком, а некоторые даже и платок не выставляли напоказ, а сжимали его в руке, так что он едва проглядывал между пальцами. Вероятно, они предпочли бы носить синий цвет. Повсюду развевались красные флаги. Можно было подумать, что в городе у власти коммунисты, однако красный здесь был цветом консерваторов. То и дело на перекрестках мне преграждали путь процессии женщин в красных шарфах, они несли портреты Генерала и лозунги в честь великой партии Колорадо. В город верхом въехали группы гаучо, поводья у них были алые. Какой-то пьяный вывалился из дверей таверны и лежал вниз лицом на мостовой; во всю спину у него улыбался Генерал; лошади осторожно переступали через пьяного. Празднично украшенные машины везли хорошеньких девушек с алыми цветками камелий в волосах. Даже солнце, проглядывавшее сквозь туман, было красным.