Читаем без скачивания Источник - Айн Рэнд

— Да что ты понимаешь в судах и законах? Ведь он выиграет.

— Выиграет что?

— Свой иск.

— Разве так важно, кто выиграет? Это пустяки. Ведь я всё равно не смогу помешать ему поступить с этим зданием, как ему заблагорассудится. Храм принадлежит ему. Он может стереть его с лица земли или отдать под фабрику по производству клея. Он может сделать это в любом случае, независимо от того, кто выиграет.

— Да, но он воспользуется для этого твоими деньгами.

— Может быть, и моими деньгами.

Стивен Мэллори никак не выразил своего отношения к происходящему. Но лицо у него было такое, как в тот вечер, когда Рорк встретил его впервые. Как-то Рорк попросил его:

— Стив, скажи мне, что ты думаешь обо всём этом, если тебе тогда станет легче.

— Не о чем говорить, — равнодушно ответил Мэллори. — Я уже сказал, что они тебя погубят.

— Чепуха. У тебя нет оснований бояться за меня.

— Я и не боюсь. Что толку? Дело совсем не в этом.

Несколько дней спустя, всё в том же кабинете Рорка, Мэллори вернулся к этому разговору. Он сидел на подоконнике, глядя на улицу, и вдруг сказал:

— Говард, помнишь, я говорил тебе, что боюсь только одного чудовища? Так вот, я ничего не знаю об Эллсворте Тухи. Я никогда не видел его до того, как мне пришлось в него выстрелить. Только читал его статьи. Говард, я стрелял в него именно потому, что он, по-моему, знает всё об этом чудовище.

Доминик появилась у Рорка в тот день, когда Стоддард подал иск. Она молча положила сумочку на стол и стояла, медленно снимая перчатки, как будто хотела продлить момент внутренней радости от сознания, что воспроизводит этот привычный жест здесь, в его комнате. Она взглянула на свои пальцы. Потом подняла голову. По её лицу было видно, что она знает о самых тяжких его страданиях, и его страдания были её страданиями, и она хотела нести их груз хладнокровно, не прося ни слова сочувствия.

— Ты не права, — мягко сказал он. Они часто разговаривали так — словно продолжая беседу. — На самом деле мне вовсе не так плохо.

— Я не хочу этого знать.

— Но я хочу, чтобы ты знала. Всё, что ты думаешь, гораздо хуже правды. Они хотят уничтожить храм, но мне, кажется, это безразлично. Может быть, боль настолько велика, что я её уже не чувствую. Но кажется, здесь другое. Если ты хочешь страдать за меня, не страдай больше меня. Упиваться своими страданиями я не могу. Никогда не мог. Существует некий предел, до которого можно выдерживать боль. Пока существует этот предел, настоящей боли нет. Не смотри на меня так.

— Где этот предел?

— В сознании того, что этот храм создал я. Я его построил. Остальное не так важно.

— Ты не должен был его строить. Ты не должен был доводить всё до такого конца.

— Это неважно. Даже если его разрушат. Важно только то, что он существовал.

Она покачала головой:

— Ты понял, от чего я тебя оберегала, когда отбирала у тебя все эти заказы?.. Я не хотела давать им право поступать так с тобой… Право жить в твоих зданиях… Право касаться тебя… каким бы то ни было образом…

Когда Доминик вошла в кабинет Тухи, лицо его озарила тёплая, неожиданно искренняя приветливая улыбка. В то же время он поднял брови и нахмурил лоб, притворяясь разочарованным. Какую-то долю секунды его лицо выражало одновременно искреннее радушие и наигранное разочарование, что было смешно и нелепо. Он сделал вид, что разочарован, потому что Доминик была не такой, как всегда: в глазах её не было ни насмешки, ни гнева. Она вошла спокойно и деловито, как служащий, пришедший по официальному поручению.

— Чего ты добиваешься? — спросила она.

Он попытался воскресить весёлый задор их привычных междоусобиц и сказал:

— Присаживайся, дорогая. Ужасно рад тебя видеть и ничего с этой радостью поделать не могу. Я тебя заждался, думал, что ты придёшь намного раньше. Я получил так много комплиментов по поводу своей небольшой статьи, но честно, это было совсем не весело, и я хотел услышать, что об этом скажешь ты.

— Чего ты добиваешься?

— Послушай, дорогая, я очень надеюсь, что ты не обижаешься на то, что я сказал о твоей статуе. Думаю, ты понимаешь, что я просто не мог пройти мимо такой подробности.

— Зачем тебе этот суд?

— Ну что ж, ты хочешь, чтобы говорил я. А я хотел послушать тебя. Но полурадость лучше, чем полная безрадостность. Что ж, давай поговорим. Я с таким нетерпением ждал тебя. Сядь, пожалуйста, мне будет удобней… Не хочешь? Как хочешь. Спасибо, что хоть не убегаешь. Зачем мне суд? А разве это не ясно?

— Это ведь его не остановит, — сказала она бесстрастно, как будто зачитывая статистическую сводку. — Выиграет он или проиграет, всё равно ничего не изменится. Весь этот скандал — только повод повеселиться для неотёсанных идиотов. Это мерзко и бессмысленно. Я не думала, что ты способен тратить время на скандалы. Не пройдёт и года, как всё это будет забыто.

— Господи, да ведь это мой полный провал! Никогда не думал, что я такой плохой учитель. Мы знаем друг друга уже два года, а ты научилась столь немногому! Я просто обескуражен. А ведь я не знаю ни одной женщины умнее тебя. Значит, это моя вина. Но ты всё же усвоила одно: я не трачу время попусту. Совершенно верно. Не трачу. Не пройдёт и года, как всё будет забыто, говоришь ты. Бороться можно лишь с тем, что пока ещё живо. С мёртвым бороться бессмысленно. Однако всякая мертвечина не исчезает без следа — она оставляет после себя тлен и разложение. А иметь трупное пятно на репутации — вещь не из приятных. Все совершенно забудут о существовании мистера Хоптона Стоддарда, об этом храме и о суде. Но все будут говорить: «Говард Рорк? Разве можно доверять такому человеку? Он ведь против религии. Это абсолютно аморальный тип. Вы и оглянуться не успеете, как он надует вас и присвоит ваши денежки»; «Рорк? Да это известный негодяй, как же, одному из его клиентов пришлось подать на него в суд. Он ведь провалил заказ»; «Рорк? Рорк? Минутку, уж не тот ли это парень, о котором писали все газеты из-за какого-то скандала? Что же это было? Сейчас вспомню. Какая-то скандальная история, владелец здания, кажется, это был публичный дом, не помню точно, но что бы это ни было, владельцу пришлось подать на него в суд. Зачем связываться с такой печально известной личностью? Зачем, если можно нанять приличного человека?..» Попробуй пойти против молвы, дорогая. Скажи, как бороться со слухами, особенно если у тебя нет никакого оружия, кроме таланта, что в данном случае не оружие, а помеха?

Она терпеливо слушала, пристально глядя на него, но ничем не выдавала своего гнева. Она стояла, напряжённо выпрямившись перед его столом, похожая на часового на посту, который заставляет себя противостоять натиску ветра и бури даже тогда, когда чувствует, что у него больше нет сил.

— Ты хочешь, чтобы я продолжил? — сказал Тухи. — Теперь ты видишь, как отлично действует забытый скандал. Нельзя ничего объяснить, защититься или оправдаться. Никто не будет тебя слушать. Заслужить репутацию трудно. Заслужив же, невозможно изменить. Нельзя погубить карьеру архитектора, доказывая, что он плох как профессионал. Но можно это сделать, убедив всех в том, что он, например, атеист, или был под судом, или спит с какой-нибудь женщиной, или любит отрывать крылышки у мух. Ты говоришь, это вздор? Конечно. Именно вздор и срабатывает. Можно пытаться опровергать разумные доводы, но как опровергнуть нелепицу? Ты, милая, как и многие, недооцениваешь бессмыслицу. В этом твоя слабость. А ведь она — движущая сила нашей жизни. Если бессмыслица против тебя — ты обречён. Но если ты можешь превратить её в союзника… Послушай, Доминик, я замолчу, как только увижу, что это тебя пугает.

— Продолжай, — последовал ответ.

— Тебе следовало бы задать мне вопрос. Может быть, ты не хочешь казаться тривиальной и ждёшь, когда я сам это сделаю? Что ж, хорошо. Вопрос такой: почему именно Говард Рорк? Потому что — здесь я позволю себе процитировать собственную статью — я не мухобойка. В статье я говорил это по другому поводу, но это неважно. Кроме того, это помогло мне добиться кое-чего от Хоптона Стоддарда, но это так, побочный эффект, небольшой навар. Главное то, что весь этот скандал — своеобразный эксперимент, проба сил. Результаты же самые удовлетворительные. Если бы ты могла посмотреть со стороны, ты стала бы единственной, кто по достоинству оценил бы зрелище. В самом деле, посуди сама, мне это почти ничего не стоило, я почти ничего не сделал, а какой результат! Разве не интересно наблюдать, как огромный, сложный механизм — наше общество, — состоящий из бесчисленного множества винтиков, колёсиков, рычагов — попробуй-ка управлять такой штукой! — вдруг рассыпается и становится всего лишь кучей лома? А всё отчего? Оттого, что ты нарушаешь центр тяжести этой громоздкой конструкции, ткнув мизинцем в самое уязвимое место. Это можно сделать, дорогая. Но на это нужно время. Столетия. У меня было много предшественников — в этом моё преимущество. Думаю, я буду последним и самым удачливым. Не потому, что я умнее, просто я лучше знаю, что мне нужно. Но это отвлечённые рассуждения. Если же говорить конкретно, то, на мой взгляд, в моём маленьком эксперименте много забавного. Посуди сама, ну, например, всё случилось так, как, по идее, должно было быть: на сторону Рорка встали совсем не те, кто должен бы. Мистеру Альве Скаррету, профессорам университета, редакторам газет, членам торговой палаты, уважаемым матерям семейств следовало бы броситься на защиту Рорка — если им дорого собственное благополучие. Но они поддерживают Стоддарда. В то же время какая-то банда застольных радикалов — они называют себя Новый союз пролетарского искусства — собирала, как я слышал, подписи в поддержку Рорка. Они называют его жертвой капитализма. А должны бы знать, что главный их поборник — Хоптон Стоддард. Кстати, нужно отдать должное Рорку, у него хватает ума ни во что не вмешиваться. Он всё понимает, так же как ты, я и ещё кое-кто. Но каждому своё. Металлолом тоже нужен.