Вот так бывает, когда не помнишь точно, то ли читала, то ли видела в кино, то ли родители жили в этом городе и с детства тебе о нем рассказывали.
Наконец жара стала спадать. Меня накрыла тень, упавшая с гор. И вдруг на меня напал такой зверский голод, что я почувствовала слабость в коленках и дрожь в пальцах. Я еле-еле развязала шнурки сумки, достала бутылку виноградного сока и выпила его. Вот дурочка! Почему я раньше ленилась? А потом я съела пирожки, и вареную картошку, и плитку шоколада, и всунутые мамой на всякий случай бублик и городскую булку, и допила до капли весь сок и почувствовала, что вот теперь я бы с удовольствием пообедала.
Всю мою усталость как рукой сняло, и перестали двигаться вокруг меня горы и море. Я чувствовала в себе столько сил, что снова готова была или лезть под воду, или карабкаться в горы, или плыть за тридевять земель.
Но надо спешить домой. Я сложила свои вещи в сумку, надела мятые джинсы и майку и пошла. Я пошла знакомыми местами, родными мне местами — вон Орлиное гнездо и Трон Дьявола, и рыжие камни Библейской пустыни, меня обвевал приятный свежий ветерок. Море ласково шлепалось о камни, и пахло полынью, и пригибался на ветру ковыль. Было еще совсем светло, но на небе уже зажглась первая звездочка.
Я вернулась в город. Сегодня ветер принес очень много запахов, гораздо больше, чем обычно. И запах моря, и запах меда, и нежный запах ирисов, и горьковатый запах полыни, и теплый запах парного молока, но и еще что-то — запах духов «Может быть», и запах тройного одеколона, и запах лака для причесок, и свежих мужских сорочек, и новых девичьих платьев, и новых кожаных сумочек, и еще много всяких запахов.
И не только запахи встретили меня в городе. Меня встретили смех, и гитары, и транзисторы, и песни. Меня окружили парни в белых рубашках и девушки в белых платьях. Они станцевали вокруг меня танец без названия и спели песню без названия, которая звучала примерно так:
Как мы рады, как мы рады.
Я так и не могла вырваться из их круга. Я шла, а они, не расцепив кольца рук, сопровождали меня, и пели, и плясали, и гоготали, и визжали. Потом кто-то их позвал. Круг распался, и они умчались. Я вошла в тень улицы. Был вечер, но было светло. Свет был серый и немножко лиловый, как бывает в сумерки. Горели фонари, но они были не нужны. Был виден каждый нежный лист акаций, и резной лист платанов, и растопыренные листья дрока.
И вдруг в эту тихую улицу с конца ее влилась толпа. Опять гитары и песни. И эта лавина всосала меня. Здесь были кабальеро в широких испанских шляпах, плащах и с гитарами, и здесь были дамы с буфами и в полумасках. Глаза смеялись в прорези черных масок, зубы блестели из-за вееров. Лавина прокатилась, ее поглотил зеленый коридор. Остался только одинокий монах в черном капюшоне. Он шел посреди улицы чуть пошатываясь и разговаривая сам с собой.
Как я могла забыть! Ведь сегодня 22 июня. Сегодня у десятиклассников выпускные вечера.
Прошел год. Я бы уже кончала первый курс. Но зато я не увидела бы то, что увидела. Неужели все-таки это произошло на самом деле? И только сейчас я по-настоящему почувствовала радость.
* * *
Мама, ты, наверно, думаешь, что я еще страдаю о Матвее. Знаешь, вот нисколечко! Все очень хорошо, понимаешь, хо-ро-шо! А то, что было сегодня, так это не просто хорошо, а замечательно. Замечательно! Замечательно!
И знаешь, мама, мне почему-то не кажется, что ты несчастна. II хоть у тебя так случилось с ногами, и хоть отец не живет больше с нами — все равно, знаешь ли, жить здорово! Или это потому, что мне так хорошо? Тогда возьми у меня кусочек радости. Не кусочек, а кусок, возьми кусище! У меня ее так много, так много. Мне ее просто некуда девать! Мне тяжело ее тащить одной. Мама! Раздели со мной мою радость. Возьми у меня хоть кусочек!
Я вошла в наш переулок, и навстречу мне снова выплыла толпа ребят с гитарами. В наших окнах горел свет, а когда я подошла ближе, то мой нос безошибочно уловил знакомый запах вареников с вишней.
Владимир Санин. ЛАСКОВЫЙ ВЕТЕРОК В ГОРОДЕ Н
Предчувствуя, что отдельным читателям мое повествование может показаться недостаточно достоверным, я, прежде чем взяться за перо, беседовал со многими крупными учеными. Большинство из них проявило завидную широту взглядов.
— Мы слишком мало знаем о космических излучениях, — сказал мне знаменитый астроном академик Юрский. — Явление, которое вы наблюдали, наверняка связано с проникновением сквозь атмосферу направленных лучей искусственного происхождения, что лишний раз подтверждает мою гипотезу о внеземных цивилизациях. Дерзайте, молодой человек, пишите! Я вас отключаю, коллега.
Я хотел было спросить, не могу ли за свой труд рассчитывать на присвоение ученой степени, но академик уже вывинтил из уха слуховой аппарат и с упоением уставился в телескоп, изучая взрыв сверхновой звезды, свет которой, делая по триста тысяч километров в секунду, шел до нас четыре миллиона лет (хотите — верьте, хотите — проверьте).
Зная, что некоторые ученые по рассеянности могут мои наблюдения принять за свои, я вынужден зашифровать место действия под буквой Н.
Итак, вот изложение событий, происшедших в городе Н. некоторое время тому назад.
* * *
По свидетельству очевидцев, находившихся в разных частях города, это началось ровно в полдень.
На городском рынке домохозяйка Бессонова приценивалась к мандаринам. Их продавали стройные джигиты со жгучими черными глазами. Джигиты были несговорчивы. Ссылаясь на действие закона стоимости, они требовали за килограмм оранжевых плодов три рубля. Домохозяйка Бессонова, слабо знакомая с наукой, упирала на совесть и давала любую половину.
В это же время регулировщик уличного движения сержант Петров отвернулся и сделал вид, что его нисколько не интересует, как поступит в данной ситуации владелец собственной машины гражданин Жмых. Последний попался на удочку и весело рванул на желтый свет. Сержант Петров мгновенно обернулся и радостно засвистел. Гражданин Жмых клялся, божился и ломал руки — проявление отчаяния, от которого на суровом лице регулировщика не дрогнул ни один мускул. Сержант вытащил из сумки квитанционную книжку и…
Без двух минут двенадцать главный редактор толстого журнала подошел к распахнутому окну своего кабинета и увидел, что к редакции мрачно приближается поэт Дошкольный, автор двухкилометровой поэмы «Гвозди», из-за попыток прочесть которую преждевременно ушел на пенсию заведующий отделом. Главный поморщился и вызвал секретаря.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
