Вот. На следующее утро, в субботу, мы еще объехали на машине некоторые районы в центре города (в общей сложности, конечно, я не видел и сотой доли Нью-Йорка), заехали в Амторг, где был летучий митинг, и с представителями МИДа[39] отправились на пароход. Там была опять толпа людей, журналисты, кинематографщики, вопли, аплодисменты, суетня, но все кончилось очень быстро. Надо сказать правду – вся эта поездка была для Папаши (т. е. для СССР) сплошным триумфальным шествием.
Теперь плывем уже пятые сутки. Завтра, в четверг, отправлю это письмо из Гибралтара, а в субботу в 12 часов дня (2-го декабря) будем в Неаполе и в тот же вечер в Риме. Надеюсь в Риме найти письма от Вас. В Берлине мы, возможно, будем 7-го и 8-го, в Москве – 10-го.
Плавание опять удачное, слишком даже – совсем нет настоящей океанской качки, так мне ее, видно, и не суждено изведать. Погода все время до того теплая, что при всех открытых иллюминаторах в каюте приходится спать без одеял и простынь. А у Вас сейчас снег лежит!
Пароход огромный и один из самых современных в мире («Конте ди Савойя» построен в Триесте в 1932 году), масса усовершенствований… Отделка всяческих салонов первого класса – верх роскоши и квалифицированного итальянского дурного вкуса – мрамор, позолота, картины, статуи и т. д. Во втором и третьем классах – сверх ожидания – чисто и нетесно, правда, пассажиров меньше половины нормы. Нечего Вам говорить, что я и утром и вечером наслаждаюсь итальянской кухней, особенно налегая на спагетти во всех видах, и даже позволяю себе кианти (с водой). Эта роскошь мне простительна – вообще я за границей веду себя очень и очень скромно.
Боюсь растягивать письмо, и вообще обо всех событиях нашей жизни нельзя распространяться в письме, но очень хочется мне еще рассказать Вам один случай. Уже на пути в Америку была у нас масса забавных встреч – например, к Уманскому подъезжал «чемпион спорта», который вместо спорта предлагал ему взять на откуп монополию ввоза виски в СССР. Но самая, пожалуй, потрясающая встреча была у меня здесь (кстати, писал ли я Вам, что Уманский остался в Вашингтоне с острым ревматическим воспалением после гриппа и что мы с Папашей едем одни, если не считать спутников-журналистов). Я получил через администрацию парохода записку, что меня хочет видеть едущая во втором классе венгерская журналистка. Назначил ей время. Явилась девица лет 22 – накрашенная, со стрижеными бровями. Показала бумажку от какой-то подозрительной венгерской редакции и стала объяснять, что она, собственно, еще не настоящая журналистка, но что если ей удастся получить интервью Максима Максимовича, то ее карьера будет сделана. Я выразил сожаление и отказал.
Тогда она заявила, что страшно интересуется моей страной, и просила меня назначить отдельно время, чтобы расспросить меня. Я времени не назначил. Тем не менее она опять явилась после обеда и стала «задавать вопросы», например, обязаны ли все женщины в СССР носить одинаковые платья? Затем заявила, что ей Европа и Америка не нравятся и она желает получить визу, чтобы поселиться в СССР. Я ей популярно объяснил, что ее-то там и недоставало. Тогда она объявила, что выйдет замуж за какого-нибудь инженера, едущего в СССР на работу, и обязательно поселится, и тут же спросила меня, какой мой московский адрес и нельзя ли нам еще встретиться в Риме. Я заявил, что я не инженер и не холост, и спасся от нее бегством. Тем не менее в тот же вечер она уже танцевала в дансинге и посылала мне убийственные улыбки, так что мне пришлось спасаться и из дансинга. Возможны, конечно, разные теории – подослана и т. п. Но вернее всего – просто дура».
Еще через два дня Дивильковский написал на борту теплохода короткую открытку:
«1. XII 1933 г.
Подъезжая к Неаполю.
В Неаполе будем завтра. Погода испортилась, солнца нет, и по морю идут волны, меньше, конечно, чем в океане. Средиземное море на себя не похоже. Жаль, конечно, и то, что в Неаполь не приедем при синем небе».
В Неаполе Литвинов задержался, чтобы осмотреть развалины Помпеи, побывал в Сорренто. В Риме, в палаццо Венеция, он беседовал с Муссолини, были банкеты и проводы. Быстро промелькнула маленькая Австрия, Берлин с гестаповцами на перроне.
В Берлине сотрудники полпредства принесли к поезду газеты, и Литвинов прочитал, какой отклик во всем мире получила вашингтонская миссия.
Еще в ходе переговоров, а особенно после их завершения американская пресса посвящала этому событию целые полосы. Отклики были противоречивыми. Пресса изоляционистов, пытаясь принизить успех советской дипломатии, обрушивалась на Рузвельта, упрекая его в том, что Литвинов обвел его вокруг пальца. Но больше было трезвых оценок. Крупнейший американский журналист Уолтер Дюранти хотя и писал в «Нью-Йорк тайме», что достигнутые соглашения носят характер купеческой сделки, напоминающей «торговлю лошадьми на ярмарках янки», однако признал, что Литвинов был «очень сильным противником». «Нельзя забывать, – писал Дюранти, – что в жилах Франклина Рузвельта течет кровь голландских купцов и коммерсантов Новой Англии, а Максим Литвинов принадлежит к национальности, стяжавшей себе славу на коммерческой арене… Подводя итоги… я сказал бы, что Максим Литвинов возвращается домой с очень жирной рождественской индюшкой».
Об успехе советской дипломатии писали газеты Парижа, Лондона, Стокгольма, Токио, Варшавы, Мадрида и других столиц. Многие органы печати пытались осмыслить происшедшее. Тогда, разумеется, никто не знал, что во время переговоров был заложен фундамент будущей антигитлеровской коалиции и в мировой схватке американский народ окажется в одном лагере с Советским Союзом. Но все понимали, что в Вашингтоне не просто подписан важный дипломатический документ, а произошло большое историческое событие, и Советский Союз одержал еще одну значительную победу.
Даже пресса гитлеровской Германии вынуждена была дать оценку происшедшему событию. Газета деловых кругов «Франкфуртер цайтунг» констатировала: «Советский Союз действительно пробился через последнюю окружающую его блокаду».
9 декабря Литвинов возвратился в Москву. На перроне Белорусского вокзала собрались сотрудники Наркоминдела, иностранные дипломаты, журналисты. На следующий день «Правда» вышла с рисунком Дени на первой полосе. Художник нарисовал улыбающегося Литвинова с папкой под мышкой. На папке надпись: «Мирная политика СССР», а рядом сникший милитарист у пушки.
В канун нового, 1934 года открылась IV сессия Центрального Исполнительного Комитета СССР. В первый день сессии Калинин предоставил слово народному комиссару по иностранным делам.
Члены ЦИК тепло встретили Литвинова. Он говорил долго. Целый час. Это была одна из его самых важных речей за тридцать лет дипломатической деятельности. Он охарактеризовал положение, сложившееся в мире, объяснил, почему Соединенные Штаты Америки вынуждены были признать Советский Союз. «В течение пятнадцати лет, – сказал Литвинов, – эта республика, единственная из крупных держав, упорно отказывалась не только признать формальные отношения с Советским Союзом, но и признать его существование. Она, таким образом, формально не хотела признать факт Октябрьской революции и вызванных ею на протяжении [существования] нашего Союза изменений, и для нее продолжало еще существовать где-то вне пространства Временное правительство Керенского, с агентами которого она продолжала сноситься официально до самого последнего времени. Упорствовала она не потому, что у нее были большие государственные споры с нами, чем у других стран, или что она больше других пострадала от революционного законодательства. Нет, она, по существу, продолжала борьбу, провозглашенную всем капиталистическим миром после Октябрьской революции против новой, советской системы государства, поставившей себе целью создание социалистического общества. То была борьба против мирного сосуществования двух систем. Наблюдая, как ее соратники по этой борьбе – другие капиталистические государства – один за другим покидали фронт, Америка как будто говорила им: я вас понимаю, вы слабы, вы расшатаны, вы несете большие жертвы и должны поэтому борьбу покинуть, но я достаточно сильна, чтобы одна продолжать борьбу за вас всех. Пятнадцать лет она стойко держалась на своей позиции, но в конце концов теперь борьбу прекратила. Вот почему, товарищи, в моем обмене с президентом Рузвельтом письмами от 16 ноября должно видеть не просто еще одно признание нас великой державой, но падение последней позиции, последнего форта в том наступлении на нас капиталистического мира, который принял после Октября форму непризнания и бойкота».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
