Читаем без скачивания Нестор Махно - Виктор Ахинько

Но куда? Где приказ? Вся надежда была на мудрость Батьки, предусмотрительность Билаша. Они уже вторую неделю молчали. Один за другим летели в Гуляй-Поле гонцы, а ответа нет как нет. Сначала казалось, что Махно плетет какие-то свои хитроумные сети. Потом явилась догадка: вестовых же ловят! Связь специально прервали!

Ночью решено было прорываться домой. Красноармеец ходил в атаки вместе с махновцами. Что же он — совсем скотина? Не станет стрелять братьев-трудящихся!

— Так? — резким тенорком спросил Алексей Марченко. Узкое нервное лицо его, даже залысины посерели.

Тонкие губы плотно сжаты. Все не раз видели, как он отчаянно рубится в кавалерийских атаках, слышали, как едко и умно критикует начальников. Потому и назвали его, язвительного живчика, а не скрытного тугодума Петра Петренко.

— Так, так, — согласились командиры, понимая всю опасность, может, даже гибельность предстоящего рейда. Подобное никто еще в истории войн не предпринимал. Ведь весь Крым запружен победителями Врангеля!

В предрассветном холодном тумане махновцы выкатились из Евпатории. Конный полк красных, что стоял там, и не пикнул. Караульные разъезды, встреченные по дороге на север, сдавались без шума. Иных частей пока не было видно, и повстанцы на рысях уходили подальше от неприютного Черного моря. Их колонна растянулась на три версты.

Узнав об этом, возмущенный Фрунзе отчитывал командарма 4-й Лазаревича: «Мне не понятно, почему вы отложили операцию на утро 27 ноября… Приказываю действовать со всей решительностью и беспощадностью».

Вскоре махновцы столкнулись с конной бригадой, что шла их ловить.

— Дай залп поверх голов, — прикоснувшись к шапке, велел Марченко командиру пулеметного полка Петренко. — Не пропустят — робым грязь!

Грохот двухсот пулеметов ошеломил кавалеристов, и они не стали упрямиться. Более того, показали секретный приказ. «Требование РВС Южфронта, предъявленное 23.Х1 командующему Повстанческой армией Махно о расформировании партизанских отрядов, производящих бесчинства, им не выполнено», — читал Алексей. Он не знал, что это ложь. Никто Батьке ничего не предъявлял. Фрунзе писал: «Вместо этого Махно открыто выступил против Советской власти». «Брехня! — догадался Марченко. — Не мог Батько предать нас. Я знаю его пятнадцать лет. Не мог!»

То, что было дальше в приказе, не оставляло никаких сомнений: «Войскам фронта считать Махно и все его отряды врагами Советской республики и Революции». Кровь ударила в лицо Алексею. «Хай Махно такой-сякой. А мы-то причем? — подумал он в ярости. — Бесчинств у нас нет. Мы честно сражались, положили в Крыму тысячи хлопцев! Ради какого же хрена? Ах вы ж, скоты-властители!»

Познакомив своих командиров с этим тайным объявлением войны, Марченко сказал:

— Так вероломно поступали только монгольские ханы. Что нам остается? При встрече с противником высылаем вперед часть пленных красноармейцев с ультиматумом: пропустить нас. Иначе остальным — крышка!

Наступила тревожная ночь. Идти дальше или остановиться? До перешейков еще далеко, по темноте не успеть, и люди валятся от усталости. Решили прикорнуть в селении Айбар. Что будет, то и будет. Только расположились, как прискакал разведчик:

— Конница на подходе!

— Разворачиваются в лаву? — спросил Марченко.

— Нет, пока колонна.

— Значит, шутят.

Это шла пятая кавдивизия. Пулеметный полк дал предупреждающий залп. Казаки явно не горели желанием сложить головы по-глупому и, покричав, укатили к теплому жилью.

На следующий день махновцы встретили седьмую, затем девятую дивизии, где много было знакомых, и никто не хотел колотить друг друга. Тем более, что повстанцы предъявили ультиматум: перед боем пленных расстреляем!

Дальше стояла бригада 52-й дивизии, с которой недавно форсировали Сиваш, мерзли на гнилых берегах. По старой дружбе Алексею Марченко втихую дали армейский пропуск и сообщили секретный пароль для прохода через Турецкий вал. Потом попался батальон латышского полка, который легко взяли в плен.

Лишь у Юшуньских позиций махновцев не пропустили, встретили плотным огнем. Но дорога была знакомая. Группа свернула к озерам и ночью же выскочила к Сивашу. Тут разделились. Часть повстанцев, чтобы не рисковать, пошла через Гнилое море. Другие — к Турецкому валу, где предъявили пропуск и назвали пароль. Их не задержали. А впереди уж была вольная степь-матушка! Так казалось на радостях.

Поджидая своих, что еще не одолели Сиваш, Марченко стоял на берегу со Львом Голиком.

>1. -» Вот и всё, Алеха, — сказал разведчик. — Теперь домой!

— Так-то оно так, да куда путь держать? Можно на восток, в Бердянск. А можно…

Тихо падал пушистый снежок, и, поскрипывая, к ним шел Петр Петренко.

— О чем толкуете?

— Да вот ломаем голову: куда двигать? — отвечал Голик.

— Только на север! Железную дорогу Москва — Симферополь крепко стерегут. Не проскочим незамеченными. Хвост у нас длинный. Уцепятся и загрызут.

— А не лучше ли разделиться, как это Батько всегда делал? — засомневался Лев.

— На север так на север, — быстро согласился Марченко. Он считал себя хожалым волком, обвел вокруг пальца советских полководцев, а всё на вторых, третьих ролях. Ну кто такой Батько? На коне сидеть не может по-кавалерийски. Подумаешь, стратег!

Между тем Фрунзе (он был тогда в Москве), узнав о случившемся, рассвирепел. Как же так? Разгромили Врангеля с его регулярным войском, а каких-то бандитов не одолеем! Сначала ускользнул Махно, за ним и Крымская группа. Ни в коем разе нельзя допустить, чтобы они соединились. Все виновные немедленно будут преданы суду военного трибунала! Где комиссары? Проглотили языки? Нужно смешать с грязью бандитское отродье! Куда оно бежит? Конечно, на север. Там нет наших войск и корма для лошадей вдосталь.

На перехват группы Марченко срочно кинули из Мелитополя дивизию Семена Тимошенко. Ему сообщили, что бандиты взяли в плен целый полк и скорее всего вышлют красноармейцев для переговоров, как это было в Крыму.

— Гляди мне. Никаких уступок! — потребовал Буденный. — Башку оторву!

— Но-о… махновцы перебьют же оставшихся, — возразил Тимошенко.

— Ты слухай, пока есть чем слухать! — пригрозил будущий маршал будущему же маршалу.

Для перехвата повстанцев отрядили еще три свежие дивизии, не воевавшие в Крыму. Их комиссары распустили слух: «бандиты» награбили кучи добра, везут шубы, золото, вино, ковры, и красноармейцы, понятно, были не прочь поживиться за счет анархов, хоть малость какую ухватить на бедность.

Ни о чем подобном не подозревая, группа Марченко катила по заснеженным полям навстречу своей гибели.

Захарий Клешня на Врангеля не ходил. «Хай бьються з бароном наши гэройи, — рассудил. — Мэни и тут добрэ». Но вскоре пришлось бежать вместе с Батькой из Гуляй-Поля, снова скитаться, мерзнуть. Зима выдалась суровой. Они отскочили далеченько, почти к Юзово. Там сгребали мелкие отряды, приводили себя в порядок, иногда постреливали. Каратели примолкли, вроде даже подались куда-то. Может, ловить повстанцев, что, по слухам, вырвались из Крыма? Как бы там ни было, но, пользуясь затишьем, войско Махно помаленьку продвигалось к родным местам.

— Скажить, ротный, — обратился к Захарию молодой боец Середа. В темноте они ехали рядом на тачанке. — Против кого мы воюем? Врангэля ж нэма!

— У каждого, сынок, своя рана, своя обида. Для примеру, есть у вас свыня?

— Нэма.

— А дэ дилась?

— Продотряд забрав.

— Так. А кони е?

— А як же. Махно дав. А наших красни взялы.

— Та-ак, брата твого нэ вбывалы?

— Не-е.

— А в ями з говном ты сыдив, Сэрэда, колы рядом кавалеристы скакають?

— Не, ще не.

— То-то же, парень. Посидишь в говне — узнаешь, за шо воюем, — вступил в разговор ездовой Михаил, бородатый увалень без правого глаза. Бричка жестко переваливалась на колдобинах.

— А ще скажить, — приставал Середа, прикуривая и кончиком языка ощупывая волосешки на верхней губе. — Шо то за басурманы?

— Слухай. Украйинци та й кацапы нэ хочуть з намы воювать, — веско отвечал ротный. — Комиссары прывэзлы сюда мадьяр, латышив и басурман.

— А яки воны? Страшни?

— Люды як люды. Страшна йих дурь, — разъяснял Захарий. — Сказалы йим, шо мы бандиты — вирять. Свого ума нэма — одни идэйи.

К тачанке подъехал на коне командир их полка Харлампий Общий, татарин.

— Впереди село Комарь, — сказал ротному. — Под бугром остановка. Понял? Жды прыказ, — и ускакал.

Через некоторое время послышалось:

— Стой! Стой!

Клешня спрыгнул на снег, поправил упряжь, приласкал лошадей и, поскрипывая, пошел узнать, в чем дело. Уже наметился рассвет, и холм справа выделялся темным крутым пузом. Конные, что были в авангарде, негромко переговаривались: