Читаем без скачивания Чародей звездолета «Агуди» - Юрий Никитин

Шандырин прислушивался к их разговору, вставил с удовольствием:

– Да, тогда раздавленная Германия была на таком дне, что нынешнее состояние России – рай! Эти ребята сумели, сумели…

Убийло кивнул в его сторону:

– Видите?

Шандырин сказал чересчур серьезным голосом:

– Да, юсовцев нельзя давить, нельзя… А то после юсовцев – евреи, ведь на планете еще их мировая империя… Игорь Самойлович, неужели этого опасаетесь? А мне кажется, евреи от издыхания этой жирной свиньи только выиграют. Не те, правда, что там в Юсе тоже стали жирнющими свиньями, хоть и считают себя евреями, а именно народ ученых, мыслителей, борцов, революционеров, изобретателей, создателей! Ведь профессор Марк Зальцберг, который громче всех выступает в Юсе, чтобы ее уничтожить и заменить чем-то более приличным, тоже не совсем… э-э… фашыст?

А Башмет ехидно добавил:

– Не хотите стать на сторону Макашева, у него ж арийский профиль, станьте на сторону Марка Зальцберга.

Каганов затравленно огрызнулся:

– Зальцберг тоже может ошибаться.

Шандырин картинно удивился:

– Еврей? Ошибаться? От еврея ли такое слышу? Дорогой Игорь Самойлович, вы не переодетый фашыст?.. Надо вас показать нашему премьеру, он сразу ваше фашыстское нутро увидит! Такое сказать о сородичах! Ладно-ладно, шутим. Ваша драчливость понятна: пуганая ворона и в кустах боится. Но желание всех культурных стран поставить США на место понятно: образованный человек не хочет, чтобы им командовал грузчик, а США – это тупой грузчик с крылатыми ракетами и обвешанный атомными бомбами. Так к кому ближе евреи: к образованному или к дебилу с атомной дубиной?

Каганов вздохнул.

– Эх, дорогой Иван Иванович, давно уже нет такой нации, как евреи. И даже национальности.

– А что, теперь это организация?

– Скорее, специальность. Или даже профессия. Как геологи, к примеру, или пожарные. Они отличаются от других одеждой, у них и шуточки свои, и праздник свой, но в каждой стране работают на тот народ, среди которого живут. Зальцберга хоть и понимают, выродком не считают, умные же люди, но уже не могут отказаться от всего того, что предлагает тот гниющий мир: жрать так, что не пролезаешь в двери, трахаться со всем, что шевелится и не шевелится, расслабляться, балдеть, оттягиваться, свинеть, оскотиниваться… Увы, это так, а вот курды – это курды! Во всех странах курды везде говорят на своем языке, молятся своим богам, всем стараются навязать ислам, если надо, то и оружием.

Шандырин вздохнул, лицо помрачнело, сказал невесело:

– Да, евреи тоже начинают свинеть… Или освиневать, как правильно?

– Вам виднее, – буркнул Каганов. – Сало трескаете?

– Так я ж и не клялся в кошерстве. А вы не трескаете?

– Я потребляю умеренно, – отпарировал Каганов. – А когда умеренно, то вроде бы и не сало. Или если в гостях, тоже не считается.

Рабочий день давно закончился, но никто не уходил. Мы часто с пафосом называем какие-то дни историческими, решающими, переломными, но сами знаем, что грош цена таким переломам, а наши «исторические решения» забудутся на другой день. Про сегодняшний день никто ничего не говорил пафосного, но всяк чувствовал: Россия сейчас в ладони Творца, он придирчиво рассматривает ее раскукоживающуюся душу – бросить ли в небытие, куда уже побросал гиксосов и ацтеков, или же подкинуть вверх, пусть попытается расправить заново отрастающие крылья?

А не сможет расправить, убьется о камни, ну и хрен с нею, у нее был шанс. Сама не воспользовалась, дура.

Я попытался подняться из-за стола, ноги не держат, я сделал вид, что передумал, всего лишь размышляю, но мышцы перехватил резкий спазм уже не в желудке, а по всей брюшине. Ледяная глыба, что разрастается там, заставила онеметь и соседние мышцы, передавила кровеносные сосуды, истончила сухожилия.

В черепе стучала отчаянная мысль, что я виноват, надо было еще раньше, ведь эти потери сейчас, когда мы ударили так внезапно и когда кобызы еще не закрепились, как говорят военные, на захваченном плацдарме. Тогда бы меньше погибших и среди нас, и среди кобызов: ведь многие все еще оставались в Узбекистане.

Вот и говори теперь, что от личности ничего не зависит! Принял бы я решение раньше, опухоль была бы изъята не хирургом, а косметологом, так, не опухоль – прыщик, а промедли еще, здесь был бы весь исламский мир с миллиардами Саудовской Аравии, сотнями тысяч моджахедов, неистовыми шахидами и…

Удобное время для западного шакалья ударить в спину, как уже проделывали при князе Невском!

Горячая кровь ударила в голову, жуткий контраст, когда ноги покрываются ледяной изморозью, я задышал чаще, перехватил внимательный взгляд Сигуранцева, заставил себя успокоиться, не должно быть ненависти к кобызам, не они виноваты, многие предпочли бы просто тихо и мирно жить, однако пассионарных факелов оказалось достаточно, чтобы воспламенить весь народ, охотно и с восторгом принять таких же горящих идеей всемирной победы зеленого знамени ислама из других стран.

Голоса в кабинете вроде бы стали тише, щадят меня, то ли углубленного в свои мудрые мысли немолодого университетского профессора, то ли больного человека, доживающего последние дни: у нас никакие тайны долго не держатся.

За окном догорает вечерняя заря, западный край неба залит кроваво-красным, будто туда достали брызги из-под гусениц танков, даже чувствуется запах гари от горящих домов, или это глюки.

Я смотрел в окно, дышал медленно, с усилием заставляя мышцы приподнимать грудную клетку, ребра при этом расправляются, как будто петух топорщит крылья с длинными жесткими перьями, воздух засасывается в емкость, затем следует сжатие, но не взлетаю, увы, уже не орел, только в глазах немного светлеет да голоса слышу отчетливее.

– Крепко дерутся, – это доносится голос Шандырина. – Крепко… Не о шкурах своих думают, сволочи… Каждому хоть памятник ставь! Немцы над теми нашими солдатами, что дрались особенно доблестно, давали воинский салют, а потом хоронили с почестями.

– Хорошо дерутся, – согласился Убийло. – Заметили, они с самого начала переселения уже ориентировались на войну?.. Ведь склады с оружием начали готовить сразу…

Павлов вступился:

– А чего удивительного? Они дрались за свободу тысячу лет. И научились устраивать тайные склады, где прятали копья, мечи, щиты, луки с запасом стрел. Потом перешли на автоматы и стингеры. У них есть опыт, выучка. Нашим трудно сражаться с народом, где каждый – воин.

Я вспомнил Карелина, его определение, что Московская Русь складывалась как народ в осажденной крепости, где каждый либо воин, либо оружейник, что работает на воина. Были еще крестьяне, что кормили воинов. Тогда Русь была на пике пассионарности, и едва натиск чуть-чуть ослабел… не утих, а именно чуть ослабел, сжатая пружина пошла стремительно расширяться, захватывая Сибирь, Дальний Восток, Бессарабию, Кавказ, Среднюю Азию… Но теперь Россию не пинает только ленивый. Сломленная неудачной попыткой построить идеальное общество для всего человечества, она напоминает великана в тяжелейшей депрессии. Депрессии, из которой можно выйти, а можно и… Да, можно не выйти, ибо враги всячески подчеркивают неудачу, клянут коммунистов. В самой России немало скотов, что охотно подключились к этому радостному улюлюканью. Не все из них враги, больше всего, как обычно, простых идиотов, именуемых избирателями, а то еще хуже – русской интеллигенцией.