Немцев разозлило, что Фридрих Великий не желал о них знать, и они постарались стать в его глазах хоть чем-то.
Теперь, когда возникла мировая литература, наибольшие потери грозят, если присмотреться внимательно, именно немцам, и благо им, если они задумаются над этим предостережением.
Даже самые проницательные люди не замечают, что они стремятся объяснять те первоосновы всякого опыта, дальше которых незачем углубляться.
Но пусть и это послужит нам на пользу, а не то всякое исследованье прекратится слишком рано.
В наши дни придется плохо тому, кто не приналяжет на какое-нибудь искусство или ремесло. В быстром коловращении мира знанье больше не помогает; прежде, чем успеешь все заметить, потеряешь самого себя.
Общее образование поневоле знакомит нас с миром, так что заботиться об этом незачем; усваивать нужно только частное.
Наибольшие трудности — там, где мы их не ищем.
Лоренс Стерн родился в 1713, умер в 1768 году. Чтобы понять его, нельзя упускать из виду принятое в его время церковное и нравственное воспитание; при этом следует помнить, что его современником был Уорбертон.
Душе, свободной, как у него, грозит опасность стать слишком дерзкой, если благородная доброжелательность не восстановит в ней нравственного равновесия.
При его легкой ранимости все в нем развивалось изнутри; благодаря непрестанным столкновениям с миром он научился отличать правду от лжи, первой держался непреклонно, а со второй беспощадно воевал.
Серьезность была ему глубоко ненавистна, так как она дидактична и догматична и легко становится педантической, а это вызывало у него глубокое отвращение. Отсюда — его неприязнь к терминологии.
Многое изучая и много читая, он повсюду открывал изъяны и смешные стороны.
«Шендизмом» он называет неспособность думать две минуты подряд о серьезных предметах.
Должно быть, эта быстрая смена серьезности и шутки, участия и равнодушия, боли и радости присуща ирландскому характеру.
Чутье и проницательность его беспредельны.
Его веселость, невзыскательность и терпеливость в путешествии, где эти качества подвергаются наибольшему испытанию, не имеют равных.
Как и всякий раз, когда нас развеселит зрелище свободной души подобного рода, так особенно в этом случае мы непременно вспомним, что из всего нас восхитившего мы ничего не вправе перенять.
Стихия сладострастия, в которой он ведет себя так изящно и умно, для многих была бы пагубна.
Заслуживает внимания его отношение к жене и к миру. «Я не использовал моего несчастья как мудрый человек», — говорит он где-то.
Он мило шутит над противоречиями, делавшими его положение двусмысленным.
«Я терпеть не могу проповедовать: видимо, я объелся проповедями в юности».
Ни в чем он не выставляет себя образцом, но везде указывает и пробуждает.
«По большей части наше участие в общественных делах — филистерство».
«Нет ничего драгоценней, чем один день».
«Pereant, qui ante nos nostra dixerunt!»[8].
Так удивительно мог сказать только тот, кто чувствовал себя автохтоном. Кто считает почетным свое происхождение от разумных предков, тот признает, что и они умели мыслить, по крайней мере, не хуже него самого.
«Самые оригинальные писатели нового времени оригинальны не потому, что сумели создать что-то новое, а только потому, что оказались способны говорить так, будто до них никогда не было сказано то же самое».
Поэтому прекраснейший признак оригинальности — умение так плодотворно развивать воспринятую извне мысль, чтобы трудно было найти, сколько всего за нею спрятано.
Многие мысли рождает само всеобщее просвещение, так же, как зеленая ветка — цветы. В пору цветения роз можно видеть розы повсюду.
По сути, все дело в воззрениях; где есть воззрения, появятся и мысли, и каковы воззрения, таковы будут мысли.
«Трудно воспроизвести что-либо с полной беспристрастностью. Зеркало, можно сказать, составляет тут единственное исключение, но и в нем мы не видим вполне точного отражения нашей внешности, потому что зеркало переворачивает изображенье и делает левую руку правой. Это — символ всех наших рассуждений о самих себе».
«Весной и осенью нелегко вспомнить об огне в камине, и все же случается, что, идя мимо горящего камина, мы находим вызываемое им чувство особенно сладостным и нам хочется подольше этому чувству предаваться. Пусть это будет подобием соблазна».
«Не будь нетерпелив, если твоим доводам не дают веры».
Кто всю жизнь водит знакомство только с важными особами, тому встретится, конечно, не все, что может встретиться человеку, но нечто аналогическое, а может быть, и нечто беспримерное.
«Стоял я в строгом склепе, созерцая…»
Стоял я в строгом склепе, созерцая,Как черепа разложены в порядке,Мне старина припомнилась седая.
Здесь кости тех, кто насмерть бились в схватке,Забыв вражду, смирившись поневоле,Лежат крестом. О кости плеч, лопатки
Могучие! Никто не спросит боле,Что вы несли; оторван член от члена,Нет связи жизни, деятельной воли.
Вы врозь лежите, руки и колена,Вам мира нет: вывырваны в сияньеЗемного дня из гробового плена.
Нет в скорлупе сухой очарованья,Где благородное зерно скрывалось.Но мной, адептом, прочтено писанье,
Чей смысл святой не всем раскрыть случалось,Когда средь мертвого оцепененьяБесценное творенье мне досталось,
Чтоб в холоде и тесном царстве тленьяЯ был согрет дыханием свободыИ жизни ключ взыграл из разрушенья.
Как я пленялся формою природы,Где мысли след божественной оставлен!Я видел моря мчащиеся воды,
В чьих струях ряд всё высших видов явлен.Святой сосуд, — оракула реченья! —Я ль заслужил, чтоб ты был мне доставлен?
Сокровище украв из заточеньяМогильного, я обращусь, ликуя,Туда, где свет, свобода и движенье.
Того из всех счастливым назову я,Пред кем природа-бог разоблачает,Как, плавя прах и в дух преобразуя,Она созданье духа сохраняет[9].
(Продолжение следует)КОММЕНТАРИИ
Первые мысли о написании романа «Годы странствий Вильгельма Мейстера, или Отрекающиеся» возникли у Гете, когда он заканчивал «Годы учения Вильгельма Мейстера». Свидетельством этого является письмо Ф. Шиллеру, который читал «Годы учения…» в рукописи и дал Гете много советов, принятых им во внимание. «Главный вопрос, о котором предстоит говорить по поводу романа, — писал Гете Шиллеру, — это где оканчиваются «Годы учения», которые, собственно, и должны быть даны, а затем — насколько нужно в дальнейшем еще раз выводить на сцену действующих лиц. Ваше сегодняшнее письмо, собственно, предлагает мне продолжить роман, о чем я и сам думаю с увлечением, но об этом тоже при свидании. Что необходимо по отношению к предшествующему, должно быть сделано, так же как нужно предуказать последующее, но должны остаться зацепки, которые, как и сам план, указывают на продолжение…» (12 июля 1796 г.)
Однако к работе над романом Гете приступил только одиннадцать лет спустя, о чем есть запись в его дневнике: «Утром в половине седьмого начал диктовать первую главу «Годов странствий Вильгельма Мейстера» (17 мая 1807 г.). Эта глава — «Святой Иосиф Второй». В том же году были написаны новеллы «Новая Мелузина» и «Опасное пари». К ним присоединяются задуманный еще в 1803 году рассказ «Пятидесятилетний мужчина» и «Смуглолицая девушка», одновременно Гете перевел с французского «Безумную скиталицу», также вошедшую в состав «Странствий…».
Таким образом, с самого начала «Годы странствий Вильгельма Мейстера» были задуманы как собрание новелл, скрепленных обрамлением — повествованием о путешествиях Вильгельма Мейстера, предпринятых по велению Общества башни (в новом романе его члены называются — Отрекающиеся), в ряды которого он вступил (см. седьмую книгу «Годов учения Вильгельма Мейстера»).
