Читаем без скачивания Рыбы не знают своих детей - Юозас Пожера

— Стой! Уложу как собаку!

Не останавливаясь, в том прыжке, когда не чувствуешь под ногами земли, а только воздух, словно прыгаешь в воду с высоченного моста, когда захватывает дух и сердце трепыхается в горле, он повернул винтовку в сторону Чибираса и, стараясь не попасть, не целясь, нажал на курок, приклад ударил куда-то в бок, сам, кувыркаясь, летел бог знает куда и как долго, только ладонями ощущал шероховатость прошлогодней травы, потом снова вскочил на ноги, снова обморочная пустота сжала грудь — прыжок, прыжок, прыжок — и хлесткий удар ветки по лицу, словно кнутом, слава богу, лес, это прибежище всех преследуемых, прибежище, от которого одинаково легко и одинаково тяжело. Слава богу! Не переводя дух, он прижимается к грубому стволу сосны, гладит, ласкает щекой и видит освещенную пожаром деревню, участки запущенной земли, усеянные черными кочками — парнями Чибираса, неподвижными, слившимися с землей, сросшимися с прошлогодней травой, совсем так, как и на Курземе, чтоб она провалилась… Стоит, укрывшись за сосной, чувствует, как щека облипает смолой, видит это оголенное пространство, через которое бежал сам, всем существом желая одного: быстрее вырваться из бесконечных, ярко освещенных его владений, гладит иссеченное ударами веток лицо и думает, что испытания судьбы тоже имеют границы, как и терпение человека. Нить эта может оборваться каждый день, каждый час или минуту, как вот теперь… Под счастливой звездой родился, вздохнул, все еще глядя на освещенную залежь, на ребят Чибираса, мечущихся вокруг горящего хлева, из которого доносилось жуткое ржание лошадей. Мурашки бежали по спине от этого вопля безысходности и обреченности, который разрывал ночь, рвался к небу столбами огня… Но через минуту с грохотом рухнула крыша хлева, похоронив жуткое ржание, выбросив множество искр, которые вспыхивали и тут же гасли в черном небе…

Разбудил страшный стук в дверь. Снилось, что он мчится с крутой горы на повозке, грохочущей по глыбистой, схваченной морозом дороге, не в силах сдержать несущуюся лошадь, из последних сил натягивая вожжи… Так и проснулся с отекшими руками, крепко стиснув зубы. А на дворе грохотали так, что, казалось, дверь слетит вместе с петлями. Сонный, перепуганный и еще ничего не соображающий, босиком выбежал в сени.

— Кто там?

— Я. Чибирас, — услышал знакомый голос, и сердце обмерло, под ложечкой почувствовал щемящую пустоту, как и каждый раз, когда сильно волнуется или нервничает. Отодвинул щеколду и увидел вооруженных мужчин.

— Где брат? — выкрикнул прямо в лицо Чибирас, и по его тону Винцас понял, что нагрянула беда, случилось что-то, от чего не убежишь и не заслонишься никакой дверью.

— Он у меня не живет… У него свой дом.

— Ты, лесничий, зубы не заговаривай! Я тебя, гадина, спрашиваю, где брат?

— Дома ищите, чего тут…

— Дома, говоришь? Тогда веди! — во всю глотку орал Чибирас, хватая его за руку.

— Оденусь…

— Не замерзнешь, не сдохнешь, — ничего не хотел слышать Чибирас, толкая его через двор в одном исподнем, босого, словно выскочившего на пожар.

Винцас хотел возразить, но понял, что это бесполезно, они все равно поступят по-своему, только еще больше взбесятся, потому что, видно, произошло что-то непоправимое. Все из-за этого братца, чтобы его болото…

— Двое останетесь здесь. До утра!

— Мог бы потише, начальник, собаке под хвост пойдет наша засада, — предупредил Чибираса один из его парней, а теперь они молча шли через редкий сосняк, к белеющему в темноте дому брата. Земля была усыпана прошлогодними шишками, которые, словно осколки стекла, кололи босые ноги, но он об этом не думал, все мысли вертелись вокруг брата — какую беду накликал на них всех…

Окна избы Стасиса были темные, но дверь распахнута, и они не постучавшись ввалились в комнату, где ждали двое парней и Агне, присевшая на краешек кровати. Чибирас велел своим ребятам расположиться у окон, полушепотом приказывая, чтоб даже кошка незамеченной не пробежала, а Винцас все еще стоял посреди избы в исподнем, захлебываясь злостью. Наконец вполголоса попросил:

— Агне, дай что-нибудь накинуть на себя.

Не только злоба, но и жгучий стыд душили его, такого смешного и жалкого в ее глазах. Не хватает только, чтобы еще лампу зажгли да она увидела эти проклятые кальсоны…

Агне прошелестела в угол избы и тут же вернулась с выходным костюмом Стасиса. Без слов подала ему одежду и снова, как привидение, поплыла к кровати. Он поспешно натянул штаны, надел пиджак и уже подсел было к ней, но Чибирас остановил:

— Садись к столу.

Наверно, боялся, как бы они не сказали друг другу чего-нибудь. Он послушался, хотя злоба так и бушевала в груди, хотелось послать к черту и самого Чибираса, и всех других, но остатками трезвого рассудка понял, что это пустое дело и может еще больше повредить; чего доброго, они свяжут, заткнут рот, и будешь лежать, подкинутый к стене, как бревно.

— Значит, не знаешь, где брат?

— Я его не пасу!

— И ты не пасешь своего мужа?

Агне не ответила. Видно, они уже успели поговорить раньше, потому что Чибирас сказал:

— Так и будешь молчать?

Она и теперь не откликнулась.

— Ничего, развяжем язык…

— Чего вы пристаете к женщине? Она ничего не знает, — заступился Винцас.

— Тогда ты знаешь… Если знаешь, что она не знает, тогда сам знаешь, куда брат по ночам шастает.

— Не знаю.

— Знаешь, гад! — засопел стоящий рядом Чибирас и вдруг ударил кулаком по голове, даже искры из глаз посыпались.

Винцас вскочил на ноги, схватил Чернорожего за грудки, но подлетели двое, заломили руки, надавали по лицу, несколько раз долбанули по шее и затолкали в угол.

— Сунешься еще раз — уложу на месте, как собаку! — процедил сквозь зубы Чибирас и добавил: — Бандюга твой брат.

Винцаса душила злоба и бессилие, хорошо, что в избе темно и никто — а главное, Агне — не видит его глаз. Такую незаслуженную обиду претерпел и слезы бессилия он глотал только в далеком детстве, когда один не мог устоять против старших ребят, когда они заламывали руки и тыкали носом в землю, словно нашкодившего щенка. Тогда зубами хватал недругов за ноги, а теперь и этого сделать не может — избили, надругались, и сиди в углу.

— Бандюга твой брат, — повторил Чибирас, словно объясняя, за что ему так досталось.

— Ничего я не знаю, — отрезал он, понимая, что этой ночью перекрестились дороги Стасиса и Чибираса, что все бывшее до сих пор для него тайной для Чибираса было яснее ясного. Знал, что брат с вечера куда-то собрался: прибежавшая Агне звала на помощь, задержать; но пока они пришли — дом уже был пуст, Стасиса и след простыл. Одному богу известно, в какую сторону и зачем ушел ночью, когда все порядочные люди возвращаются домой. Чувствовал, подозревал, куда черт несет брата, но не думал, что тот завяз так глубоко…

— Ты знаешь, гад, но покрываешь.

— Ничего я не знаю.

— Зато я знаю. Твой братец этой ночью усадьбу Жаренаса спалил, в пепел превратил колхозные хлева, всех лошадей живьем сжег… Гад, и в меня пулю пустил, но промазал… Скажешь, что и теперь ничего не знаешь?

— Честное слово, ничего не знаю.

— Подавись своим честным словом…

Хотел еще раз заверить, что ни он, ни Агне и впрямь ничего не знают и ни в чем не виноваты, но вдруг понял, что любые его слова и клятвы для Чибираса, видевшего собственными глазами то, о чем даже подумать страшно, ничего не значат. Взглянул на себя как бы со стороны, как бы глазами этого другого, и даже улыбнулся с досадой — таким жалким, бессильным и угодливым он должен был казаться Агне, не открывающей рта, не отвечающей на их оскорбительные слова. Она оказалась сильнее. И это трудно было признать. Когда пробивает тяжкий час испытаний, женщины оказываются сильнее, природа наградила их этой силой… Если правда, что бог создал Еву из ребра Адама, то в этом ребре наверняка и была вся его сила. Болтушки, трещотки, не умеющие держать язык за зубами, когда приходит беда, все выносят, кажется, не чувствуют ни боли, ни оскорблений, видно, крепки своей женской, набираемой с самого детства силой, которая капля за каплей наполняет все их существо, потому что женщина готовится к священному долгу — рожать. Мужчинам кажется, что роды неотделимы от муки. А ведь силой никто бы не заставил, если б женщина по доброй своей воле и сознательно не стремилась выполнить этот священный, идущий из поколения в поколение акт жизни. Мужчины все это воспринимают как само собой разумеющееся и никогда глубоко не задумываются, для них это такое же закономерное и ничем не удивляющее явление, как и смена времен года, дня и ночи. И одному богу известно, как сложилась бы судьба всего человечества, если бы женщина на свою святую обязанность смотрела мужскими глазами, взвешивала ее мужским умом… Даже смешно, когда подумаешь об этом…