все годы своего царствования игру, когда со всех сторон на нее сыпались угрозы, проклятия, предупреждения о готовящихся свалиться на нее бедах, нельзя было не предполагать худшего.
В эти нелегкие месяцы первой половины 1579 года Елизавета не отвернулась от своих подданных, но начала предпринимать кое-какие меры предосторожности. Было намечено особое королевское шествие через весь город — первое после торжественной церемонии восхождения на трон. За безопасность всего предприятия, как и за официальные, а равно и неофициальные приветствия, отвечал сам лорд-мэр Лондона. Все было готово, когда накануне триумфального выезда королевы ему доставили от нее письмо. Не следует, писала она, допускать большого скопления народа, пусть граждане приветствуют ее величество малыми группами.
Через полчаса явился очередной посыльный. Пусть его светлость проследит, чтобы никто из приветствующих не был вооружен. Затем — третий. Елизавета решила не проезжать по Лондонскому мосту — собирается двигаться, как обычно, по воде.
В конце концов получилось так, что основной удар нанес ей не безымянный убийца, но один из самых приближенных королеве людей — Лестер.
Долгие годы граф вел самый беспорядочный образ жизни, о чем не говорил только ленивый. Он был последним в роду, и, как считали многие, ссылаясь на его дурную наследственность, хорошо, что последним, — и хотел сына. Не выродка, а законного наследника, рожденного в законном браке с женщиной, готовой перенести неудовольствие самой королевы. У него было много любовных связей (десятки, говорили недоброжелатели), а Дуглас Шеффилд, самая верная любовница, родила ему двоих детей, но в жены граф хотел бы взять красавицу Летицию Ноллис — троюродную сестру Елизаветы. Они и поженились тайно в 1576 году, через некоторое время после смерти мужа Летиции, но два года спустя, когда она была уже беременна от Лестера, ее отец Франсис Ноллис настоял на более официальной (хотя и тоже тайной) церемонии. Это был большой риск, ибо королеве наверняка со временем все должно было стать известно, но Ноллис не верил, что Лестер, этот известный распутник, все сделал по правилам, и хотел собственными глазами убедиться в том, что дочь обвенчана как положено.
О женитьбе прознал Симье и сообщил о ней Елизавете буквально за несколько недель до прибытия Алансона. Королева и так вся извелась от тревог и ожиданий, и измена Лестера произвела на нее тем более тяжелое впечатление. Она пришла в ярость. До чего же это похоже на Лестера — действовать за ее спиной! Малодушный предатель! Что же до Летиции, то иного определения, кроме «кровожадная волчица», для нее у Елизаветы не нашлось. Что же, пусть Лестер подумает теперь о своем будущем; королева велела схватить его и заключить в уединенный замок в Гринвиче, за которым должен был последовать мрачный Тауэр.
Как бы ни была рассержена и уязвлена Елизавета, как бы ни жаждала отомстить, не могла она не улавливать некоей причудливой параллельности в линиях жизни — ее собственной и Лестера. Люди говорили, что родились они в один и тот же час, так что одинаковый знак был дан им уже с рождения. А теперь, достигнув зрелого возраста, оба вознамерились вступить в брак. Граф был годом старше королевы, вот и женился на год раньше; теперь ее очередь. К тому же в его женитьбе была какая-то печальная уместность, ибо, как бы ни оплакивала Елизавета утрату Лестера как возможного мужа, его союз с Летицией Ноллис окончательно развязывал ей руки. И как бы тонки ни были романтические узы, связывающие ее с этим человеком, теперь они оказались порванными окончательно. Можно с легким сердцем выходить за Алансона.
Тот прибыл в Лондон 17 августа. Торжественной встречи не устроили, ибо хотя сам визит Алансона был секретом Полишинеля, официального характера он не носил и упоминать о нем никому не позволялось. Пелена секретности, свидания тайком придавали сильный эротический оттенок состоявшемуся наконец личному знакомству Елизаветы с ее воздыхателем-мальчиком. О первой встрече никаких свидетельств не сохранилось, так что остается лишь гадать, играл ли тогда герцог роль страстного, настойчивого влюбленного или отдал инициативу Елизавете, которая постепенно сбрасывала с себя маску настороженной официальности, жесткой скованности, оборачиваясь к собеседнику лицом теплым и человеческим. Скорее всего они собирались найти друг в друге лишь терпимых партнеров; на самом же деле разом возникла взаимная симпатия, а кончилось все так и просто увлеченностью.
«Королева в восторге от Алансона, а он от нее», — грустно отмечал испанский посол Мендоса. Ей приятно его обращение, нравятся его манеры, да и внешность, кажется, отнюдь не отталкивает. Короче говоря, «он сделался для нее единственными мужчиной». Если Симье стал ее Обезьянкой, то Алансон — Лягушонком. Он даже подарил ей брошь с намеком на это прозвище — на золотом цветке золотой лягушонок с головой герцога.
Тех людей при дворе, что обычно дергают за ниточки и потому всегда знают, что вокруг происходит, тайные встречи парочки приводили в совершенное отчаяние. Даже членов Совета ни во что не посвящали. Им просто приходилось делать вид, будто ничего не происходит, хотя своего отношения к брачным планам королевы, весьма их тревожившим, никто из них не скрывал. Тот факт, что Елизавета лично вела дела с Алансоном и Симье, уже сам по себе свидетельствовал о беспрецедентно серьезном характере переговоров. «Многие из тех, кто при одной мысли о возможности такого брака только улыбался, теперь вынуждены признать, что, судя по всему, к нему именно дело и идет», — писал Мендоса.
Елизавета же буквально наслаждалась происходящим, всеми его деталями — отчасти потому, что ей было просто интересно, отчасти потому, что хотелось позлить советников. Она использовала Алансона в качестве наживки — например, устраивая бал для придворных, прятала герцога, но так, что всем было видно, за шторами. И танцевала словно бы специально для него — с большей легкостью и подъемом, чем обычно, — и, ловя его взгляд, подавала тайные сигналы, тем самым опять-таки привлекая всеобщее внимание к герцогу.
Само сватовство, атмосфера тайны, ну и любовные знаки внимания со стороны вполне симпатичного, как выяснилось, юного герцога все стремительнее влекли Елизавету к естественному финалу. Она видела в Алансоне «Защитника свободы бельгийцев против испанской тирании» — титул, дарованный ему нидерландцами. Он был невысок ростом, но крепок духом; разве не заявил он — в ответ на слова о том, что французы никогда не признают его своим королем, если он женится на Елизавете, — что всякий, кто воспротивится этому браку, — его враг?
Надо выходить замуж, повторяла она себе. А коли надо, то пусть ее избранником будет этот мужчина. Места для кривых ухмылок и иронических замечаний в собственный адрес («Как раз в моем возрасте только и толковать
