стильная. И, возможно, под сильным уже градусом. «Как я, — подумала Эгле. — Они здесь говорят — два сапога — пара».
— Если хочешь, можешь убираться! — выкрикнула девица так звонко и гневно, что вздрогнул даже невозмутимый бармен за стойкой. — Я тебя не удерживаю! Арриведерчи!
— И уйду! — Парень с грохотом отодвинул свой стул.
— И убирайся! — Девица стукнула кулачком по столу. — И не смей мне больше никогда звонить!
— И не позвоню! Сама, сама еще приползешь на коленях, идиотка!
— Мерзавец!
Парень развернулся, подошел к стойке, расплатился. Бармен что-то хотел ему сказать — не переживай, мол, утрясется. Но парень только махнул рукой — а, гори оно все синим пламенем — и ринулся к двери. Увидев, что он не шутит, девица подскочила на стуле точно ужаленная:
— Куда ты? Вернись! Слышишь? Вернись!
«Я все прощу, — добавила про себя Эгле. — Ох, как же это все со стороны глупо. А ведь сколько раз мы с ним...»
Девица рухнула на стул. Эгле видела — она с трудом сдерживается, чтобы не зареветь от обиды, злости и раненого самолюбия.
— Не плачь, вернется, — произнесла Эгле громко. Сочла своим долгом высказаться. Потому что уже не могла молчать. Уж слишком все было похоже на них с Газаровым. В сущности, они с этой девчонкой — сестры по несчастью. «Пара сапог», как говорят они, русские.
Катя, хотя и ожидала, что какая-то реакция все-таки будет, вздрогнула: господи, сработало! А она-то испереживалась — не переборщили ли они с Биндюжным с этим «влюбленным» скандалом? У Биндюжного голос — проспиртованная труба. А ей с трудом удавалось перекричать жизнерадостного саксофониста на эстраде. Атмосфера в этом баре с таким шоколадно-пляжным названием «Кайо-Коко», по ее мнению, особенно к любовным ссорам не располагала. Зал был мал, сумрачен и пылен. Со стен щурились какие-то подозрительные брюнеты (Катя, как и большинство посетителей, не признала ни молодого Хэма без бороды и трубки, ни великого Че). К тому же гудел саксофон. Они не просидели и четверти часа, как Биндюжный подал знак — пора ломать комедию, пока фигурантка еще не очень набралась и что-то может оценить и понять в этом театре. Но как раз в эту решительную минуту нарочно саксофонист грянул фокстрот из «Дживса и Кустера». И, выкрикивая оскорбительные реплики, Катя волей-неволей каждый раз попадала в такт ядовитого ритма этой мелодии и дико пугалась, что все выходит фальшиво и ненатурально. И Эгле Таураге вот-вот, как великий Станиславский, сейчас выкрикнет: «Не верю!»
Особенно должен был подкосить ее этот водевильный «мерзавец». Надо было еще руки заломить, как в мексиканском сериале: ах, негодяй! Подонок! Изменщик проклятый!
Однако сработало. Пародийная аналогия (Катя, правда, так и не поняла, аналогия чего — Никита путано и сумбурно объяснил) оказалась тем, чем нужно. Эгле сама (!) обратилась к ней, причем со словами утешения и поддержки. Значит — так держать, лишь бы только не проколоться.
Катя трагически всхлипнула:
— Идиот несчастный... Завез в какую-то дыру... Представляешь, — она доверчиво взглянула на Эгле, — мы же в «Гараж» на Пушкинскую собрались.
Потанцевать. Но он же пока все точки не объедет, пока не напьется до свинства, успокоиться не может. Бросил меня здесь, а я... Нет, ты посмотри, — Катя продемонстрировала ноги в вечерних замшевых туфлях, — я сапоги в машине оставила. И денег... — Она яростно тряхнула сумку, высыпав на стол ключи, косметичку и скомканные десятки. — Тут даже на такси не хватит. Все у него, все себе забрал. Свинья!
— Ничего, не переживай, — Эгле опустилась на стул напротив Кати, ноги ее подкашивались, — хуже бывает. Он тебе кто? Муж?
Катя отметила: хоть явно в сильной степени опьянения, эта Эгле Таураге, во-первых, очень красива, а во-вторых, добра. Раз так живо откликается на горе совершенно незнакомого человека.
— Живем вместе, — ответила Катя, снова всхлипнув. — Он из Клина, автомастерская у него там. Сначала ничего все было, а потом пить приловчился, представляешь? Сколько раз бросала его вот так (в душе при этом она ухмыльнулась), думала — все, конец! Так нет, заявится, на колени ухнется, прощения просит. Крест, просто крест какой-то! И бросить жалко, и нести тяжело. Это не крест — чемодан без ручки. А ты что тут одна кукуешь? Тоже с парнем поцапалась?
— Его посадили. В милиции он. Сегодня там была — не отпускают... Я просила, умоляла — нет, говорят, следствие какое-то.
Катя замерла. Так. Эх, права пословица: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но отчего это люди, хоть и пьяные, чаще всего откровенничают с незнакомыми?
— За что посадили-то? — спросила она шепотом. — За наркоту, что ли?
— Брата моего старшего убили. Два дня назад, — Эгле провела по лицу рукой, смазывая разом выступившие из глаз слезы, — а его в убийстве обвиняют. А он не мог Витаса убить. Я знаю. Он ни в чем невиновен.
Катя сгребла скомканные десятки (их набрали в машине Колосова из всех кошельков. Именно десятки в количестве ста сорока рублей — Колосов заявил, что это то, что нужно для колорита). Катя кивнула бармену, и тот принес им еще по бокалу джина и забрал деньги.
— Выпей, — сказала она, — тебя как зовут?
— Эгле. — Зубы Таураге стучали о край бокала.
— Выпей, успокойся. И объясни толком. Я не понимаю, а почему менты решили, что твой парень брата твоего мог убить?
— Витас его ненавидел. Витас, брат. — Эгле снова резким движением вытерла слезы. — А он муж мой, мы два года уже вместе. Ну, ссорились, конечно, как и вы, как все. Твой пьет, а мой играет. В карты, в рулетку. И всегда в одних долгах. Бывает, и деньги у меня берет — проигрывает все до копейки. Не везет ему. Он горячий, азартный. Ну, брата все это доставало, психовал он, ругал меня дико. Ну и с ним они ругались. Но не мог, не мог он его убить! Я же его знаю. Пусть он сумасшедший, дурак отчаянный, но он добрый. И меня он любит. Никогда бы он этого не сделал.
— Ты его тоже, наверное, сильно любишь? — спросила Катя.
— До смерти, — Эгле схватила ее за руку, — даже стихи ему пишу, представляешь? Никогда со мной такого не было. Ничего поделать не могу. Если его посадят, осудят, куда мне тогда? Из окна только останется на тротуар. Или с моста в воду.
— Выброси из головы, слышишь? Ничего с твоим парнем не будет. Подержат немного и выпустят, — уверенно сказала Катя. — И не смей даже думать о... Слушать даже не хочу. Лучше скажи, что за стихи
