Вывод французских войск из Алжира, когда против них действовал такой противник, стал бы для Луи-Филиппа ударом по престижу королевского правительства и во всем Леванте, и в самой Франции. Это стало еще более верным после 1835 г., когда эмир нанес поражение генералу Трезелю в настоящей битве на берегах реки Макты. В дальнейшем Абд аль-Кадир вел войну так успешно, что в 1837 г. французы были вынуждены заключить с ним договор, по которому он получал в свое непосредственное управление весь запад Алжира в обмен на то, что в расплывчатых выражениях признал «верховную власть Франции». Но эмир смотрел на это соглашение лишь как на перемирие, необходимое для подготовки к полномасштабному джихаду (священной войне). Свою огромную энергию он тратил на создание грозной армии, частично организованной по европейскому образцу, в которой была не только полевая, но и осадная артиллерия. Утверждали, что эмир имел 50 тысяч конницы и еще больше пехоты. В стратегически важных местах он подготовил арсеналы, пороховые и пушечные заводы и станции для доставки продовольствия. В 1839 г. он решил, что все готово, нарушил перемирие, атаковал французов и дошел до самых ворот города Алжира. Армия эмира сжигала фермы и убивала несчастных французских колонистов, попадавших ей в руки.
Теперь Луи-Филиппу оставалось лишь одно – послать в Алжир действительно грозную армию. Чтобы исправить явно очень сложную военную ситуацию, генерал Бужо получил сначала 80 тысяч человек, затем их число было увеличено до 115 тысяч. Он сознательно изменил систему ведения войны в Африке. Раньше французские завоеватели удерживали только города на побережье, но не пытались овладеть внутренней частью страны. Бужо дал солдатам более легкое снаряжение, применял малогабаритные орудия, которые можно было перевозить на мулах, и увеличил число свои быстрых и легко передвигавшихся колонн. Следуя своей политике «решительного наступления», Бужо перенес боевые действия в западную область Оран, откуда Абд аль-Кадир получал основную часть своих ресурсов. Генерал захватил по одному укрепления и склады эмира и к 1843 г. изгнал своего противника с остатками его армии в Марокко. Но на этом война не закончилась. Исламские фанатики сделали величайшее усилие. Аскет и проповедник по имени Бу-Маза (что значит «Козий пастух») снова призвал верующих к оружию, и Абд аль-Кадир вернулся в Алжир. Но к этому времени берберы и другие мавританские народности этой страны успели разделиться на партии. И одна сильная партия стала считать правление французов меньшим злом по сравнению с деспотизмом эмира. Кончилось это тем, что в 1847 г. Абд аль-Кадир сдался герцогу д’Омалю, одному из сыновей Луи-Филиппа (Бужо незадолго до этого ушел в отставку), и период завоевания закончился[233].
Но и после этого у французов, разумеется, были трудности в Алжире: чтобы управлять воинственными и фанатичными племенами гор и пустыни, нужно много твердости и очень много такта. В 1864 г. произошел стихийный бунт. Еще одно восстание, на этот раз, несомненно, крупное, было в 1871 г., когда престиж Франции повсюду упал после поражения, которое она потерпела от Германии. Беспокойные мавры поверили, что могущество французов сломлено, но узнали на собственном горьком опыте, что французы по-прежнему в состоянии сражаться. Правда, борьба французов за то, чтобы укрепить в Алжире авторитет европейцев, когда правительство Франции едва справлялось с множеством более насущных проблем, оказалась тяжелой.
К 1890 г. власть французов в Алжире была уже такой прочной, что они предприняли попытку установить связь через Сахару с Сенегалом и с расширявшимся французским торговым поселением в обширной области на реке Нигер. Наконец в 1914 г. отношения между европейцами и алжирцами стали такими доверительными, что Франция смогла не только вывести из этой страны значительную часть своих оккупационных войск и в критический момент использовать их против Германии, но и набрать в свою армию десятки тысяч берберов. Потом эти пылкие алжирцы доблестно и верно сражались за свободу всего мира на полях Пикардии и Шампани.
Абд аль-Кадир сдался французам почти ровно за два месяца до падения Луи-Филиппа. Июльская монархия до самого своего конца выглядела процветающей и надменной, но внезапность ее падения показывает, насколько прогнила ее основа. Правда, ее престиж и популярность сильно пострадали из-за знаменитых «испанских свадеб», в истории с которыми король ясно показал, что готов ставить интересы своей семьи выше даже интересов всей Франции[234]. Хотя многие проницательные и расчетливые наблюдатели уже несколько лет предсказывали падение Луи-Филиппа. Меттерних, который (при всей своей ограниченности) не был дураком, сказал в начале царствования Луи-Филиппа, что власть семьи Орлеан не основана ни на воодушевлении народа, на авторитете всенародного голосования, на славе, как у Наполеона; ни на решении «законной» династии. «Она держится лишь волей случая!» Этот режим продержался так долго главным образом из-за врожденного консерватизма народных масс за пределами Парижа, корыстного здравомыслия буржуазных политиков короля, мира во всей Европе и в значительной степени просто благодаря везению. В феврале 1848 г. везению внезапно настал конец.
Год за годом все громче звучали требования провести реформы – в первую очередь избирательную. Даже при тогдашнем очень ограниченном праве голоса в палате было немало протестов, а вне стен палаты протестов было еще больше. В 1847 г. начался ряд «банкетов в честь реформ». Они служили заменой парадов и обычных общественных собраний, которые правительство решительно не одобряло. Часто участники этих банкетов заявляли, что верны королю и всего лишь желают, чтобы было увеличено число обладателей права голосовать. Но иногда агитаторы желали большего.
Начались «республиканские банкеты», на которых право монархии на существование как минимум подвергали сомнению посредством намеков. Ничего не делалось, чтобы удовлетворить требования умеренных, поэтому неудивительно, что на первый план вышли радикалы. Нельзя отрицать, что избирательное право в его тогдашнем виде превращало палату в «клуб капиталистов», и, когда против нее были выдвинуты обвинения в коррупции, Гизо был настолько задет ими, что спросил у тех, кого сам же назначил депутатами, чувствуют ли они себя коррупционерами? Ламартин коротко и с изумительной точностью подвел всем этим событиям итог, сказав: «Франции это надоело».
Вот как звучит короткий рассказ о падении Июльской монархии, если исключить из него живописные эпизоды чисто личного характера. Все началось с того, что 22 февраля 1848 г. депутаты-оппозиционеры решили организовать большой банкет протеста против правительственной политики ничегонеделания. Власти сделали глупость: они запретили этот банкет. Его устроители мирно отказались от своего намерения, однако не успели вовремя распространить известие о его отмене. Начались волнения. Можно было ожидать, что они перерастут в уличные стычки, и, действительно, 22-го числа многие парижане вышли на улицы. Вскоре самые беспокойные из них уже кричали: «Ура реформам!» Весь день происходили мелкие бунты, были разграблены несколько оружейных магазинов, но казалось, что полиция держит ситуацию под контролем.
Вожди политического движения радикалов посчитали, что начавшееся возмущение не обещает им удачи, а потому не призвали своих сторонников взяться за оружие. Однако утром 23 февраля не связанные ни с одной партией отряды рабочих начали строить баррикады. В ответ правительство вызвало Национальную гвардию. Однако и гвардии, хотя она была «буржуазной», опротивело министерство. Многие гвардейцы тоже начали громко кричать «Ура реформам!» и часто добавляли: «Долой Гизо!» Измена гвардейцев заставила отступить ранее решительно настроенных короля и премьера. Гизо подал в отставку, и начались разговоры о том, что новое министерство будет «министерством реформ» и что начнется истинное обновление конституции. За что еще сражаться? В этот вечер все респектабельные парижане из среднего класса зажгли свет в своих домах, а позже спокойно легли спать: победа была одержана, и казалось, что переворот закончился.
Но для радикальных республиканцев переворот не закончился. Они понимали, что у них никогда уже не будет момента удачнее, чем этот: на улицах еще стоят баррикады, оружие по-прежнему в руках у промышленных рабочих. Перед зданием министерства иностранных дел полиция обстреляла отряд противников монархии. Радикалы положили на телегу несколько мертвых тел и торжественно провезли их при свете факелов через ремесленные кварталы, призывая народ к оружию. Монархия убивала народ, пусть же теперь народ прогонит монархию! И 24-го числа народ кричал уже не о реформах. Он кричал: «Да здравствует республика!»
Теперь Луи-Филипп делал одну уступку за другой, но все было напрасно. Как и в 1830 г., солдаты не проявили большой отваги, сражаясь за непопулярное правительство. Восточные кварталы города вскоре оказались в руках у восставших. Везде были развешаны их плакаты: «Луи-Филипп убивает нас, как убивал Карл Х. Отправим его туда же, куда отправили Карла Х». Король, несмотря на свой пожилой возраст, очень энергично убеждал Национальную гвардию сопротивляться радикалам, но, услышав в ответ из ее рядов нестройные крики, вернулся, разочарованный, в Тюильри и отрекся в пользу своего внука, графа Парижского. При популярном регенте для этого мальчика династия могла бы уцелеть.
