— Останьтесь! Прошу вас…
Оставаться мне не хотелось. Особенно после того, как персоны, куда более осведомлённые о происходящем, нежели я, поспешили уйти при первой же возможности. Но глаза Ньяны умоляли.
— Я могу… присутствовать?
Чистильщица пожала плечами:
— Мне вы не помешаете.
Ну вот, последний повод отказаться выбили из-под ног.
— Хорошо. Я буду рядом.
— А теперь, лапушка, может, всё-таки разденешься?
* * *
На моей защитнице было надето немногое. Наверное, потому, что она готовилась исполнять свои обязанности, а те требовали свободы движений. Пожалуй, если сравнить в наряде Ньяны собственно количество одежды и снаряжения, то доля последнего оказывалась намного больше. Одних только колчанов для арбалетных стрел я насчитал восемь штук, причём закреплённых на редкость разумно, удобно, а главное, с той заметной небрежностью, которая выдаёт сноровку. Вряд ли пышечку кто-то и когда-то учил всему этому, а потому вопросов без ответов стало только больше.
Арбалетов оказалось два, и оба были снаряжены по-походному. Оружие и всё, что к нему прилагалось, я сложил в углу на свою же расстеленную накидку. Снятую Ньяной одежду отправил поверх: куль получился увесистый и объёмный. Пока разбирался с вещами, защитнице поднесли кружку с каким-то питьём, и, когда я наконец повернулся к столу лицом, оказалось, что пышечка уже лежит на длинных лакированных досках, глядя в потолок туманным взглядом. Впрочем, тут же выяснилось, что слух её пока не покинул, потому что на звук моих шагов она откликнулась тревожным:
— Вы здесь?
— Да. — Я подошёл и взял ладонь Ньяны в свою.
— Почему я вас не вижу?
— Потому, что сейчас ты уснёшь и немного поспишь, лапушка, — пообещала чистильщица, тем временем роющаяся в одном из шкафов. — А когда проснёшься, всё будет так хорошо, как только возможно.
— Хорошо? — заплетающимся языком переспросила пышечка.
— Очень-очень, — подтвердила бритоголовая, возвращаясь к столу со склянкой, наполненной белесой мазью, и тонколезвийным ножом.
Присутствие смертоносного предмета побудило меня задать очередной вопрос на тему опасности, но чистильщица приложила палец к губам, кивая в сторону Ньяны. И была совершенно права: незачем волновать и без того испуганного человека. А спустя ещё минуту веки моей защитницы расслабленно опустились, и дыхание выровнялось, свидетельствуя о пришествии сна.
То, что случилось потом, вызвало у меня недоумение, граничащее с отвращением. Чистильщица принялась обнюхивать лежащую девушку, словно собака, поводя неожиданно подвижным носом из стороны в сторону. Видимо, нюха хватало не всегда, потому что отдельные участки плоти бритоголовая вдумчиво исследовала с помощью языка, и, если бы обстоятельства происходящего были менее странными, а моя защитница не превратилась в еле дышащее бревно, можно было бы подумать, что женщины занимаются отнюдь не делами дарственной важности.
Наконец странные телодвижения закончились, и ловкие руки чистильщицы принялись растирать мазь, а когда бледная кожа Ньяны покрылась тонкой, чуть поблёскивающей плёнкой, в дело пошёл нож. Сколько всего было сделано проколов, я бы не успел сосчитать, даже если бы захотел: лезвие сновало туда-сюда с неуловимой быстротой. Понятно было, что действует чистильщица не наобум, а по строго определённым правилам, словно рисуя некий невидимый узор.
Наконец плоть моей защитницы вспухла комариными укусами почти во всех местах, к которым прикасался нож, включая лицо. Тогда чистильщица, не оборачиваясь, приказала:
— Сюда!
Худосочная девица послушно покинула угол, в котором дожидалась внимания своей хозяйки, и подошла к столу.
— Пей!
Пальцы безвольно протянутой руки сжались вокруг горлышка какого-то флакона, потом медленно поднесли питьё к пересохшим губам. В тёмных глазах по-прежнему не отражалось ни единой мысли, но мне почему-то показалось, что девушка не очень-то хочет утолять свою жажду таким способом. И всё-таки поднесённое зелье достигло места своего назначения, правда, часть его стекла густыми струйками по подбородку. Чистильщица недовольно поморщилась, однако не стала искать ещё один флакон в стенных шкафах.
— То, что вы увидите, вам лучше забыть сразу же по выходу из этой комнаты. Если сможете. А если не сможете, то постарайтесь хорошенько запомнить.
Произнеся эту загадочную фразу, бритоголовая встала за спиной худышки, крепко взяла её за плечи, повернула лицом к столу и прикрыла плотно сжатыми веками свои глаза. А ещё ровно через один вдох тёмный взгляд Сосуда осветила молния. Первая из многих, как оказалось.
Это было желание. В самом чистом виде, какой только возможен. И если представить, что с подобным пылом можно желать мужчину, то хотелось бы мне повстречать на своём пути такую умелицу. Чего желала худышка, я не знал, а угадать не получалось. Но дикая смесь голода и жажды, нашедшая воплощение во взгляде, не позволяла усомниться: это оно.
Свободное от приличий и прочих ограничений, навязанных находящимися вокруг тебя людьми и обстоятельствами.
Доведённое до крайней точки исступления.
Не просто всепоглощающее, а уже поглотившее своего… Нет, не хозяина. Оно ведь никогда не было слугой. Своего временного хранителя.
Никакого движения не происходило. Статуей с безумными глазами застыла худышка. Колонной, подпирающей своды храма, возвышалась за её спиной бритоголовая чистильщица. Надгробным изваянием лежала на длинном столе Ньяна. Но я всё равно был уверен: что-то происходит. Что-то очень важное, но только на том плане бытия, который недоступен моему взгляду. А потом натянутый парус завесы, скрывающей тайну, лопнул.
Сначала это было похоже на то, как будто в плоти моей защитницы снуют туда-сюда мелкие горошины, и чем ближе они подбирались к коже, тем становились заметнее, но не увеличиваясь в размерах, а… Начиная светиться. Этакой едва уловимой синевой. В первые минуты свечение выглядело совсем слабеньким, но с каждым вдохом набирало силу, пока в конце концов лежащее тело полностью не оказалось окутано мутным мерцанием. Мне почему-то подумалось, что этот туман следует разогнать, и, вторя моим мыслям, крошечные искорки вдруг взвились в воздух, сливаясь в единый сияющий шарик. Небольшой, с кулак. Наверное, так могли бы выглядеть звёзды, если бы удалось подобраться к ним чуть поближе. Правда, вряд ли в мире найдётся хоть одна звезда, которая будет биться, как человеческое сердце.
А шарик именно бился. Сжимался, и тогда сияние начинало нестерпимо резать глаза. Расширялся, и тогда казалось, сквозь него можно ясно рассмотреть каждую чёрточку лица худышки, как и я, зачарованно глядящей прямо в синий огонь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
