– Ты не знаешь меня, Уттаке! Ты не понял, кто я такая!..
Она убежала, потому что спазм снова сжал ее желудок.
– Что я наделала! Даже если это был он, что абсудрно, я не имела права его бросать.
Охваченная жалостью, она подошла и встала на колени возле тела.
Она раздвинула обеими руками складки мешка и, словно в средневековых усыпальницах королей, увидела лицо «плакальщика», суровое и радостное в скорби, окровавленное и обожженное. Она думала: «Прости меня! Прости меня!»
Это был белый человек, миссионер-католик, француз, иезуит, и теперь она не понимала, что заставило ее убежать. Это был белый, христианин, брат.
Ей не следовало бы так поступать.
Она отдала лавры победы Уттаке-Дикарю.
– Простите меня, отец! Я согрешила. Простите меня, бедный человек!
Слезы слепили ее. Но к чему теперь плакать? Что ей теперь делать, когда он умер? И по ее вине.
Ее взгляд снова упал на распятие. Рубин был на месте и сверкал. Рубин!
Она внимательно разглядела лицо мученика.
Кем был иезуит? И почему он носил на шее распятие отца д'Оржеваль?
Дрожь пронзила ее. Она различила легкий пар, исходящий от неподвижного лица. Так он еще жив? Невообразимо!
Быстро она стала шарить по карманам и наконец извлекла зеркальце, которое поднесла к губам священника. Хоть ее рука и дрожала, ошибиться было невозможно. Стекло запотело.
– Он жив!
К ней тут же вернулись силы и мужество.
– Я буду за ним ухаживать! Я спасу его!
Если ей удастся вырвать у смерти этого человека, они спасены.
Это был знак. Знак Небес, посланный на Землю.
Этот знак был проявлением более милосердной силы, чем та, которая подвластна людям.
Она пошла в комнату, чтобы усилить огонь. Дети спали.
Она вернулась с теплым питьем, своим сундучком с лекарствами и инструментами.
Сначала она решила дать ему немного алкоголя. Это должно помочь ему: она всегда верила названию «Аква витэ» – «Вода жизни», огненная вода.
Его губы были плотно сжаты, но во рту не хватало зубов. Поэтому ей удалось влить содержимое чашки в его горло. Ей показалось, что питье согрело его. Но с этим не нужно было поступать слишком усердно: только холод спас священника, иначе он умер бы от ран и потери крови.
Своей «живой» водой, которую она готовила по собственному рецепту, она смазала веки, слипшиеся от крови и гноя. Нужно было подождать с лечением ран на груди, для этого надо привести больного в сознание.
Теперь ее задачей было извлечь тело из мешка. С огромным усилием она распорола кожу и обнаружила на ней след веревки, за которую индейцы тянули, волоча свою ношу прямо по льду. Обнаженные, ирокезы или абенакисы, пересекли равнины, пренебрегли холодом и опасностью, и все для того, чтобы бросить на пороге свой груз и оставить женщине и детям, которые умирали от голода.
– Я никогда не пойму вас, индейцы.
Тут мешок развалился, и Анжелика обнаружила, что тело покоится на своего рода подушках, а точнее – мешках. Она только вытащила один, как сразу все поняла. Развязав шнурок, она высыпала на ладонь зеленые стручки фасоли, фасоли из долины Пяти Озер!
– О! Уттаке! Уттаке! Бог облаков!..
Как и в прошлый раз!
Она разглядывала их как скупец, любующийся на свои золотые монеты, да и он был бы менее взволнован.
– Пища! Дети!.. Они спасены!..
В других мешках и мешочках находились рис, овес, мясо, сушеные плоды, маис и еще много всяких даров.
– Спасибо, Господи! Спасибо, Господи!..
Стоя на коленях, она сложила руки в молитвенном жесте благодарности.
Солнце сияло. Лучи скользили по стенам и ласкали ее лицо. Тьма отступила. Жизнь возобновляла свое течение.
– Они спасены! Спасибо, Господи!..
Она смеялась от счастья. Потом она поймала чей-то взгляд. Повернувшись, она заметила, что веки больного приподнялись, и он смотрит на нее мутным, бесцветным взглядом.
Как бы ни был странен способ, избранный Уттаке, для спасения миссионера, но это была помощь и победа над голодной смертью.
Она громко произнесла:
– Вы в безопасности, отец мой. Не бойтесь ничего. Я буду за вами ухаживать. Вы слышите меня, отец мой?.. Если – да, то дайте знак, попробуйте подвигать веками…
Прошло много времени. Веки не двигались. Глаза были неподвижны и ничего не выражали.
Умирал ли он?
Однако, его губы двигались, сначала беззвучно, потом раздался слабый голос:
– Кто вы?
Она заколебалась. У нее кружилась голова. Она не знала, что делать. Она находилась на опасном пороге, который не решалась пересечь.
Глядя ему в глаза, она сказала, задыхаясь:
– Я – графиня де Пейрак.
Он ничего не сказал. Но она готова была поклясться, что его зрачки загорелись голубым сиянием.
Но никакая сила не смогла бы удержать и ее от расспросов.
Услышал ли он, понял ли?
– Я пойду приготовлю детям еду. А потом… мы увидим.
Но вот снова его глаза загорелись очень чистым, очень ясным голубым сиянием: светом сапфира.
Тот же голос, слабый и задыхающийся, отбирал последнюю энергию истерзанного тела. Она склонилась над ним, чтобы расслышать его слова, формулы вежливости, предписанные всем членам аристократического общества:
– По… позвольте мне, мадам, пред… представиться. Меня зовут… Себастьян… д'Оржеваль…
Очень медленно солнечные лучи передвигались по стенам.
Ничего не двигалось в заброшенном форте, ничего не казалось живым, кроме двух струек пара, вырывающихся из ослабевших губ.
Это не должно было произойти. Было слишком поздно!
Но это все-таки произошло.
Анжелика де Пейрак и иезуит Себастьян д'Оржеваль глядели друг на друга.
ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ПЛОТ ОДИНОЧЕСТВА
53
Выздоровление, которое происходит из-за маисовой похлебки, обогащенной мясным порошком, это один из феноменов, оправдывающих замкнутость мира и усиливающих веру в Бога. На самом деле нужно так мало земных даров, чтобы вернуть из могилы маленьких детей, полных жизни, которых голод сделал похожими на цветы, увядшие без воды.
Анжелика накормила их маленькими порциями, словно птенцов, позволяя им заснуть между глотками. А теперь они просыпались, как и раньше, в то прекрасное утро в Вапассу, и выскальзывали из кровати на маленьких похудевших ножках, горя нетерпением пуститься на исследование всех интересных вещей, которые сулил им новый день.
И Шарль-Анри, который был очень заботливо укутан, и заставил близнецов натянуть поверх ночных рубашек халатики, подошел к Анжелике и сказал:
– Можно, матушка, я буду вам помогать ухаживать за «умершим»?
Неужели ему удалось выйти из комнаты, осмотреть дом и обнаружить в большом зале неподвижное тело? Без сомнения.
