Кэдволладера картонную пачку.
Кэдволладер выронил сигарету и оставил её догорать на полу. Надорвал пачку сбоку, и на стол высыпалось с десяток крупных таблеток. Четыре штуки он тут же с плеском бросил в горлышко своей бутылки пива «33», и смесь немедленно вспенилась. Провозгласил тост за здоровье Джеймса:
– Пришла пора что-то менять!
Джеймс окликнул:
– Французик!
– C’est moi.
– По-английски умеешь?
Тот безучастно пожал плечами.
– Кажись, этот засранец собирается что-то нехорошее над собой учинить.
На этот раз Французик передёрнулся всем телом – руками, плечами, приподнялся на цыпочки и слегка поморщился.
– Почему бы нам да не снять себе пару девочек? – предложил Джеймс.
Кэдволладер наблюдал, как таблетки с шипением растворяются в пиве.
– Нельзя просто взять и окрасить всё силой воображения, чтобы это всё выглядело как нечто осмысленное.
– Значит, женская писечка для тебя уже смысла не имеет?
Французик развернул свой стул задом наперёд и уселся на него верхом, вытянув жилистые ноги и облокотив предплечья на спинку.
Кэдволладер поводил рукой над ногой, как бы наколдовывая недостающую часть:
– Вот единственное на этом свете из того, что я видел, что имеет хоть какой-то смысл.
– Неловко, конечно, тебе об этом сообщать, – отважился сказать Джеймс, – но это хуйня полная. Есть ребята, которым куда как хуже пришлось.
– Вот в том-то и штука, Французик. Все мы умрём, верно ведь, а? Ну так вот и пошёл-ка ты на хер. – Кэдволладер взболтал своё зелье и осушил бутылку несколькими глотками. Сел обратно и принялся чистить под ногтями заострённым концом открывалки. – Давай-ка к делу, займёмся стволом.
Старик не пошевелился.
– По-вашему, мне нужен ствол? Разве вам неизвестно, что я француз? Наша война проиграна.
– Есть только один счастливый конец, чувак. Если я не вынесу себе мозги вместе со всем этим миром впридачу, считайте меня ссыклом и пиздоболом.
– Ну тогда до скорого. – Джеймс медленно и, как он надеялся, с безобидным видом встал на ноги.
– Я никого не обидел. Так что не талдычьте мне про карму.
– Я и не талдычу.
– Вот и нефиг.
– Я даже и не знаю толком, что это за карма такая.
– Вот и не надо, тебе же лучше.
– Я тут пройтись собираюсь. Искупнусь, может быть. Так что если ты чего-нибудь тут в итоге с собой намутишь, некому будет о тебе позаботиться.
– Так вон Французик же здесь.
– Французику на тебя насрать, – сказал Джеймс и вернулся по тропинке посидеть на волнорезе.
Всего через пару минут белобрысый вышел за ним следом. Втиснув указательные пальцы обеих рук в узкое горлышко, он, ковыляя на костылях, смог унести с собой две болтающиеся в воздухе бутылки пива. Остановился. Повис на распорках, будто огородное пугало, большим пальцем брызгая каплями пива прямо Джеймсу в лицо:
– Как орденоносец «Пурпурного сердца» я могу какую угодну херню над тобой сотворить, и хер мне кто слово поперёк скажет.
– Ага, хер там плавал!
– Ты же не нападёшь на несчастного калеку.
– Ага, нихера подобного!
– Подержи-ка мои бутылки.
Он уронил левый костыль, сполз наземь, держась за правый, и уселся на песок, не дав тому упасть. Джеймс отдал ему одну бутылку, другую же придержал для себя.
– Мир тебе и любовь, дорогой ты мой соотечественник!
– Ну ладно. Мир и любовь так мир и любовь.
– У меня всё пошло наперекосяк.
– Да это всё фигня.
– Думаю, это можно принять за сочувствие.
– Нога-то болит?
– Я могу назвать тебя тупым долбоёбом за такие тупые долбоёбские вопросы, потому что хули ты мне сделаешь, я же калека! Таблеток не хочешь?
– Не, давай не сейчас.
– В каждом колёсике по тридцать миллиграмм кодеина.
– Я пару раз пробовал анашу курить… Чёрт возьми, да мне набухиваться пожёстче приходилось!
– У меня болит моя невидимая нога.
– Слушай, а мы сейчас вообще где?
– В Фантхьете. Или Муйне.
– Ни разу ещё таких лодок не видел.
– Это динги – шлюпки прогулочные. Настоящие лодки сейчас в море, на рыбалке.
– Выглядят как суповые тарелки.
– А ты вообще кто такой? Самоволочник, пропавший без вести или, может, дезертир?
– Да так, ушёл в самоволку.
– Я вот дезертир.
– Не, я-то всего лишь в самоволке. Во всяком случае, сам так думаю.
– Тридцать суток пройдёт, и ты уже дезертир.
– Маловато мне ещё до тридцати суток.
– У меня вот нога дезертировала. Ну я и последовал, так сказать, её примеру. Ампутировался прямо из госпиталя на базе «Чайна-бич».
– Что же, не зашло?
– Что именно? Вся эта улыбчивая солнечно-позитивная физиотерапия? Да ну её на хер! Мне больше по душе бухать, плакать и таблами закидываться.
– Да ладно, я и сам понимаю.
– Ага. Прости, солдат. Что-то меня на нытье зациклило.
– Так что, думаешь, тут Фантхьет?
– Ага. А может, и Муйне.
– И это, стало быть, реально самый знаменитый на свете блядюшник? Слыхал я, здесь дым стоит коромыслом.
– Стоял последние две недели. А с самого большого удара – никаких тебе коромысел. Враг восторжествовал над Французиком.
– Куда же всё делось?
– В основном народ разошёлся по своим частям или ещё куда, почём я знаю. Тебе-то в другую сторону надо.
– Ну типа да.
– Самый разгар боевых действий, а ты сачкуешь; это, парень, и есть самое натуральное дезертирство.
– Чего это ты всё пытаешься меня убедить, будто я дезертировал?
– Я, братишка, никого ни в чём не убеждаю, я так, философствую. Слушай, если бы по мне начали палить, я бы тоже свалил – так, погоди-ка, а ведь я так и сделал!
– Да я не поэтому дезертировал.
– А чего тогда?
– Надо было тут с дружбаном одним перевидеться.
– Это с кем же?
– Да с чуваком одним – лежит вроде как в Двенадцатом госпитале.
– Так ты отбился, чтобы с ним повидаться – или отбился, чтобы можно было этого не делать?
– Ага, смешно – аж плакать хочется. Как, ещё раз, тебя зовут?
– Кэдволладер.
– Ты, Кэдволладер, меня не беси. У меня вдвое больше ног, чтобы ими пинаться.
– А мне как тебя звать прикажешь?
– Джеймс.
– Не Джим?
– Никаких Джимов.
Они покончили с пивом и запустили бутылки в морские волны.
Джеймс пошёл вдоль пляжа среди кокосовых пальм; Кэдволладер последовал за ним большими трёхногими скачками, а Джеймс перевернул днищем книзу одну из странных круглых лодок – гигантских корзин шести-семи футов в поперечнике, сплетённых из тростника и дранки и обмазанных чем-то вроде лака, – и короткими перебежками героически поволок её к полосе прибоя. Поглазеть на борьбу сбежалась стайка голеньких ребятишек. Если в шалашах за пальмами и был кто-то взрослый, он не обозначил своего присутствия.
Джеймс остановился перевести дух; до воды ещё оставались многие ярды.
