Читаем без скачивания Богач, бедняк - Ирвин Шоу

Горела только одна лампа. Рудольф и Гретхен сидели, словно две тени: Гретхен — на кушетке, подобрав под себя ноги, а Рудольф — на удобном большом стуле. Они, устав за день, не торопясь потягивали виски, благословляя чуткую тишину. Когда они допили виски, Рудольф тихо встал со своего стула и налил еще. Снова сел.

Откуда-то издалека до них донесся визг сирены «скорой помощи». Где-то, видимо, несчастный случай.

— Ему это доставляет удовольствие, — наконец вымолвила Гретхен. — Этот парнишка практически уже ничего не мог сделать, он был абсолютно беспомощным, но Томас продолжал наносить ему сильные удары. Я всегда думала, что человек на ринге зарабатывает себе на жизнь кулаками — своеобразный способ получить деньги, и тут ничего не поделаешь. Но то, что я увидела сегодня вечером, это совершенно другое. Как ты считаешь?

— Довольно странная профессия — боксер, — согласился Рудольф. — Трудно сказать, что творится в голове боксера, когда он дерется на ринге.

— Разве тебе не было за него стыдно?

— Ну, я бы сказал несколько иначе. Мне было не по себе. В Америке насчитывается, по крайней мере, десять тысяч боксеров-профессионалов. Ведь они чьи-то сыновья, братья.

— Нет, я не разделяю твоего мнения, — холодно сказала Гретхен.

— Знаю.

— А эти уродливые трусы фиолетового цвета, — сказала она, словно нашла тот предмет, на который она могла бы излить всю свою ненависть, чтобы освободиться от кошмара этого вечера, изгнать его.

— Мне кажется, это наша общая вина: твоя, моя, наших родителей. Мы несем ответственность за то, что Том очутился в таком мерзком месте.

Рудольф молчал, медленно потягивая виски. «Мне ведь о ней ничего неизвестно, я всегда был чужаком», — сказал ему Томас в раздевалке. Когда его фактически изгнали из семьи, он, тогда еще мальчишка, отвечал на унижение в семье в самой грубой, самой примитивной манере — кулаками. Когда он стал постарше, реакция оставалась той же. У них у всех в семье течет в жилах кровь Акселя Джордаха, который убил двух человек, как он сам когда-то признался Рудольфу. Том, по крайней мере, никого не убивал. Может, такое напряжение благотворно сказывается на нем?

— В каком мы все живем дерьме, — сказала Гретхен. — Все, без исключения. И ты тоже, Рудольф. Тебе вообще что-то доставляет удовольствие в жизни, Руди?

— Ну, у меня другое представление о жизни. Во всяком случае, не в таких выражениях.

— Понятно. Монах от мира коммерции, — резко сказала Гретхен. — Вместо обета нищеты ты дал обет богатства. Что же лучше в конечном итоге?

— Ты, Гретхен, сейчас несешь такую чепуху! — Он уже жалел, что поднялся к ней.

— И заодно еще два обета, — упрямо продолжала она. — Обет целомудрия и обет послушания. Обет целомудрия — это ради нашей матушки, девы Мэри Пиз Джордах, не так ли? Ну а обет послушания — Дункану Калдервуду, преподобному настоятелю Торговой палаты Уитби.

— Теперь все изменится, — сказал Рудольф, не вдаваясь в подробности. Для чего ему защищать себя перед сестрой?

— Ты собираешься перепрыгнуть через монастырскую стену, отец Рудольф? Ты намерен жениться, насладиться женской плотью и послать Дункана Калдервуда ко всем чертям?

Рудольф, пытаясь унять охватывающий его приступ гнева, встал, подошел к столу, плеснул себе в стакан немного содовой.

— Глупо, Гретхен, — сказал он, стараясь казаться как можно более спокойным, — срывать на мне свою злость!

— Прости, — извинилась она, но голос ее по-прежнему был жестким. — Ах, я на самом деле самая худшая в семье. Живу с мужиком, которого презираю, занимаюсь бездуховной, мелкой, бесполезной работой. В Нью-Йорке любой, не прикладывая особых усилий, может меня трахнуть… Я шокирую тебя, братец? — насмешливо спросила она.

— Мне кажется, ты несправедлива к себе и говоришь то, что не соответствует тебе, — сказал Рудольф.

— Это не шутка, — сказала Гретхен. — Может, тебе нужен список? Начнем с Джонни Хита? Ты вообразил себе, что он так хорошо к тебе относится из-за твоих прекрасных сияющих глаз?

— Ну а что думает об этом Вилли, не скажешь? — спросил Рудольф, не обращая внимания на ее уколы. Неважно, как все началось, по какой причине, — теперь Джонни Хит — его друг, и все тут.

— Вилли не думает ни о чем другом, кроме того, как подольше посидеть в барах и как иногда трахнуть какую-нибудь пьяную шлюху. Ему хочется жить в этом мире, как можно меньше работая, а на собственную честь ему наплевать. Чем ее меньше, тем лучше! Если бы каким-то необъяснимым образом у него в руках оказались оригинальные каменные скрижали с высеченными на них Десятью заповедями, то первое, что пришло бы ему в голову: какой туристической фирме подороже продать их, чтобы потом рекламировать экскурсии на гору Синай.

Рудольф засмеялся, и Гретхен, хотя и не хотела, тоже невольно засмеялась.

— Неудачный брак, как правило, способствует цветистой риторике, — заключила она.

Рудольф почувствовал некоторое облегчение, потому и засмеялся. Теперь, судя по всему, Гретхен выбрала для себя другую мишень, и ему не угрожали ее злые нападки.

— Знает ли Вилли, какого ты о нем мнения? — спросил он.

— Конечно знает. И он согласен со мной. Это самое отвратительное в нем. Он говорит, что в этом мире ему никто и ничто не нравится, ни мужчины, ни женщины, и меньше всего он сам. Он был бы ужасно удручен, если бы был другим, преуспевающим человеком, а не непутевым, как теперь видишь. Нужно держаться подальше от романтически настроенных мужчин.

— Почему в таком случае ты живешь с ним? — напрямик задал вопрос Рудольф.

— Ты, наверное, помнишь мое письмо, в котором я писала, что я в большом дерьме и мне нужно посоветоваться с тобой?

— Да, конечно, — Рудольф отлично все помнил, он помнил весь тот день.

Когда он на следующей неделе приехал в Нью-Йорк и спросил ее, что стряслось, она уклончиво ответила: «Ничего. Все образуется».

— Вообще-то я уже почти приняла решение развестись с Вилли, — сказала Гретхен, — и мне хотелось послушать, что ты скажешь.

— И что же заставило тебя изменить решение?

Гретхен пожала плечами.

— Заболел Билли. Поначалу казалось, что пустяк. Врач подумал, что это аппендицит, но все оказалось гораздо серьезнее. Мы с Вилли сидели ночами напролет у его кроватки, а я, глядя на его побледневшее, искаженное от боли лицо, на Вилли, который ни на минуту не отходил от ребенка, которого он безумно любит, подумала: неужели я такая безжалостная, что смогу и своего сына внести в печальную статистику, — ребенок, родившийся в браке, который распался, ребенок, который всегда будет испытывать тоску по дому, семье, ребенок, уже готовый пациент для психиатра. Ну… — голос у нее стал жестче, — этот милый приступ материнской сентиментальности нашел на меня. Если бы наши родители развелись, когда мне было девять лет, возможно, я стала бы лучшей женщиной, чем сейчас.

— Ты хочешь сказать, что ты решила разводиться?

— Только если суд мне оставит Билли. Но Вилли на это никогда не согласится.

Рудольф сделал большой глоток из стакана. Он все еще колебался. И наконец решился:

— Может, ты хочешь, чтобы я что-то предпринял в отношении его? — Он никогда не задал бы ей такого вопроса, если бы не видел ее горьких слез в такси.

— Ну, если только это что-то изменит и пойдет на пользу дела, — сказала Гретхен. — Я хочу спать с одним мужчиной, а не с десятком. Я хочу быть честной женщиной, сделать что-то полезное, в конце концов. Боже, как мне близка эта пьеса Чехова «Три сестры». «В Москву, в Москву…» Москва — это мой развод. Налей-ка мне еще, пожалуйста, Руди.

Она протянула к нему свой стакан.

Рудольф подошел к бару, налил до краев оба стакана.

— Ты, я вижу, пристрастилась к виски.

— Нет, если бы…

Вновь до них долетел вой сирены «скорой помощи». Машина удалялась, стихал и визг сигнала. Если она близко, то это — предостережение, если далеко — то плач. Эффект Доплера. Может, это все тот же несчастный случай, а «скорая» кружит по городу и никак не доедет до больницы? Или она мчится по одному из бесконечных вызовов, а тем временем на улицах большого города обильно льется кровь?

Рудольф принес ей стакан, а она, сидя, поджав под себя ноги, внимательно его изучала.

Где-то пробили часы. Час ночи.

— Ну, — сказала Гретхен, — по-моему, Томми со своей женой уже покончили со своим обедом из блюд китайской кухни. Может, это единственный счастливый брак в семействе Джордахов. Может, они на самом деле любят друг друга, с уважением относятся друг к другу, лелеют друг друга, точно так же, как они обожают китайскую еду, как любят развлекаться в теплой, мягкой постели.

В замке входной двери заскрежетал ключ.

— Ах! — воскликнула Гретхен. — А вот и наш ветеран при всех своих регалиях вернулся домой.