Отпустив офицеров, сам Непрядов не торопился домой, хотя на лодке его присутствия не требовалось. Регламентные работы шли на борту своим чередом, и, в общем-то, не стоило особенно беспокоиться. Но куда более Непрядов был всё-таки озабочен завтрашней разборкой состоявшихся торпедных стрельб. Снова и снова проверял он нанесённые на ватмане графические расчёты «торпедного треугольника», который ему представил Дымарёв. Если верить им, то получалось, что Тыновская лодка в первой атаке была поражена, по крайней мере, одной из двух выпущенных торпед. О повторной атаке, когда Непрядов применил ракету-торпеду «Шквал», и говорить не приходилось — там поражение стопроцентное. Не то что лодка, но даже мощнейший авианосец в мгновенье канул бы в бездну искорёженной массой оплавленного металла. Разумеется, это могло бы произойти лишь в крайнем случае и в безвыходной ситуации. «Не дай Бог, чтобы такой случай хотя бы раз выпал в жизни», — походя подумал Егор, невольно представив, с какой чудовищно разрушительной силой спецзаряда ему приходится иметь дело.
Теперь, когда Егор остался в каюте наедине с самим собой, кощунственно ужасной показалась ему сама мысль, что он позволил себе «садануть» Шквалом даже по условному противнику, каковым являлся его товарищ и ученик Савва Тынов. Трудно было даже вообразить, в какой «геенне огненной» заживо сгорел бы весь экипаж, будь атака не вымышленной, а реальной, с применением специальной боеголовки. На многие мили вокруг в море было бы уничтожено всё живое: косяки рыб, водоросли и даже планктон. Сама вода надолго стала бы смертоносной для людей.
Слабым утешением явилось осознание того, что на борту находилось всё же оружие устрашения, некоего психологического давления на того, кто попытался бы применить подобное «адское устройство» с противоположной стороны. Ведь разыгранный скоротечный бой со всей очевидностью показал, что оба противника практически могут одновременно уничтожить друг друга. Конечно же, Непрядов не сомневался в том, что до конца выполнит свой долг, если к тому принудят обстоятельства. Но ведь и тот другой, с противоположной стороны, так же готов выполнить свою задачу, если ему прикажут. «А тоже ведь в душе Богу молится, чтобы этого никогда не произошло», — размышлял Непрядов о том незнакомом командире, которого судьба, вполне могло статься, прочила ему в реальные противники. Вот и получалось, что от каждого из них мало что зависело. В роковом творении буден можно и не заметить, как всё это безумие в одночасье произойдёт. «Хоть бы перекреститься тогда успеть», — с издёвкой над самим собой подумал Егор. Откинувшись на спинку кресла, он отрешённо глядел в подволок. Какое-то непонятное смятение всё больше и больше охватывало душу. Хотелось как-то упорядочить свои мысли, придать им объяснимое и правильное течение. Только в бездне пространства вдруг отчетливо проступили огромные глаза Непряда. Чистый взгляд его как наяву быдл печальным, что-то вопрошающим и ждущим на это прямого и честного ответа. Всего мгновенье продолжалось это видение где-то на подволоке. Потом так же внезапно исчезло. Донельзя потрясённый, Егор долго не мог прийти в себя. Что это было, он не знал. Будто какое-то послание нетварным светом шло к нему из глубины веков, чтобы готовился к чему-то очень важному…
Опомнившись, Непрядов потёр кончиками пальцев виски. Подумал при этом: «Надо же такому привидеться… А ведь скажи кому — ни за что не поверят. Скажут, мистика это, да и только». Потом рассудил, что причиной тому было перенапряжение, вот нервы и расшалились. Поход выдался не из лёгких, и потому следовало бы просто хорошенько отдохнуть и выспаться. Непрядов решительно поднялся с кресла и начал одеваться. Затянувшийся рабочий день пора было кончать.
Сойдя с трапа, Егор вразвалочку побрёл домой. Особенно торопиться не имело смысла, поскольку в пустой квартире никто его не ждал. Ничего не оставалось, как принять душ, напиться чаю, да завалиться спать. То был привычный расклад его береговой жизни. Получалось так, что корабль силой своего магнетизма притягивал куда больше, чем береговое жильё. Все надежды, мысли и чаянья Непрядова, как и прежде, замыкались в пределах прочного корпуса лодки. Она была для него единственной, ревниво преданной женой, которой невозможно изменить. А другая, реальная женщина, так и осталась в Егоровом разумении несбыточной мечтой. Порой она всё же приходила во снах, но уже не тревожила сердца, как бы постепенно отдаляясь от него.
Ближе к ночи погода ещё больше «расшалилась». С моря порывами начал задувать промозглый сырой ветер. Кругом не видно ни души. Даже чайки попрятались где-то в расщелинах прибрежных скал. По всем приметам стало ясно, что близился крепкий шторм. Зябко подёрнув плечами, Егор поднял воротник шинели. Он шёл улицей посёлка по дощатому настилу мимо облезлых, уныло однообразных пятиэтажек и вглядывался в светившиеся окна. Подумалось, а ведь могло бы светиться и его окно, не будь судьба к нему столь несправедливо жестокой. Не слишком-то большое удовольствие завидовать чужому счастью, которое дразнило его трепетным светом множества домашних очагов, теплившихся в полярных сумерках уходившего дня.
Пару окон своей квартиры Егор заметил издалека. Как ни странно, они тоже светились. Однако нетрудно было сообразить, что там вполне могла хозяйничать Регина Яновна, которой он в своё отсутствие всегда оставлял ключи. По старой памяти жена Кузьмы приглядывала за квартирами и Непрядова и Колбенева, когда те бывали в море. По-женски искренне она жалела их за то, что у обоих не заладилась личная семейная жизнь и потому помогала всем, чем только могла. Во всяком случае, к их возвращению на берег в комнатах всегда было чисто прибрано и даже уютно, насколько могла это сотворить бескорыстная, добрейшей души женщина.
С тёплой благодарностью думая о Регине, Егор поднялся по лестнице на третий этаж. Дверь оказалась незапертой, и он свободно прошёл в прихожую. В квартире действительно всё было чисто прибрано. Работал телевизор, на кухне шумел закипавший чайник, а в ванной слышался плеск воды. Взглядом Егор скользнул по вешалке и сразу понял, в чём дело. На крючке, рядом с его плащом висел чёрный флотский бушлат со знакомыми якорями на погонах и с позолоченными галунами курсовок на рукаве.
«Стёпка, сынок! — тотчас всколыхнулось в груди у Егора нечаянной радостью. — Ведь он же писал, что на практику его должны были послать на Севера. И вот надо же, забыл…»
Егор с волнением открыл дверь в ванную комнату и увидал сына. Тот, обнажённый до пояса, стирал в тазике тельняшку.
Отец и сын обнялись.
