* * * Шар игральный у дня ночь взяла [409], но при этом Разодела весь мир лунным, сладостным светом. Хоть пропал золотой полыхающий шар, Но серебряных шариков реял пожар. Вспомнил благостный сон о царе Искендере И закрыл ему веки — души его двери. Отдыхал Властелин до мгновений, когда Мгла исчезла: сиянью настала чреда. Поднял голову царь, чтоб за радостным пиром Встретить утро, что, ярко вставая над миром, Апельсином сразило рассвет. Пропылал Он, покрывшийся кровью, как пламенный лал. И когда было небо в сверканиях лала, Нушабе к Повелителю путь свой держала. И была под счастливой звездою она, Как плывущая ввысь золотая луна. За конем луноликой, сверканьем играя, Шли рабыни, как вестницы светлого рая; Сто Нахид помрачнели б, наверно, пред ней, Ста Нахид ее пальчик единый ценней. И предстал царский стан перед взором царицы,— Там нет счета шатрам, там коней вереницы, Там от золота стягов, от шелка знамен Прах фиалковым стал, розов стал небосклон. Между сотен шатров, с их парчовым узором, Путь к царю не могла разыскать она взором, Но, людей расспросив, прибыла ко двору — К подпиравшему небо цареву шатру. Золотые подпоры, из шелка канаты И гвоздей серебро… Краше румской палаты Для приемов шатер. И приема жена Попросила, и спешилась эта Луна. И позволили ей преклонения дани Принести и пройти под шатровые ткани. И узрела она: со склоненным лицом Венценосцы стоят под единым венцом. Перед тем, кого чтили все жители мира, Пояс к поясу встали властители мира. И одежд их сверкающих яркий багрец Был опасен для глаз и для робких сердец. И стенной они росписью, чудилось, были. О движенье, о слове они позабыли. Охватил тут невесту-затворницу страх: В замке труднодоступном находится шах. Преклонясь, Нушабе начала восхваленье. Всех могучих она привела в умиленье. Повелел государь — и сверкающий трон Принесли. Был из чистого золота он. Царь Луну усадил на возвышенном месте, Ниже — тех, кто сопутствовал этой невесте. Он прибывшей хороший прием оказал; Что приезд ее благ, Нушабе он сказал. Успокоилось сердце жены, и Властитель Приказал, чтоб явился пиров управитель И чтоб стольник скорей угощенья принес И пустил вкруговую обильный поднос. Но сперва, словно взят из источников рая, Заструился «джуляб», духом розы играя. Столь усладный напиток не только Хосров — И Ширин не имела для званых пиров! А затем белотканые скатерти стлали, И поплыл запах амбры в небесные дали. Блага все, что давало богатство земли, В тяжких грудах поспешно на стол принесли: Из муки серебристой, просеянной дважды, Были поданы… луны — подумал бы каждый. Словно свертки шелков, — для услады царей! — Засияли хлеба, жаркий труд пекарей. На подносах из золота груду и груду Хлеба — сотни сортов! — расставляли повсюду. Лишь лепешки одной [410]не нашлось на столе — Той, что в небе, пылая, светила земле. Все, поев, как положено, сладостной влаги Пожелали. И жбаны раскрылись и фляги. До полудня за чашами время прошло, И, когда пламень дружбы вино разожгло, Опьянения радость разгладила брови Тем, кто к пиршествам жаркой исполнен любови. И за струнной игрой до вечерней зари Провели с Нушабе свое время пери́. И когда в черный цвет свод оделся высокий И к подушкам прильнуть так хотели бы щеки, Молвил царь луноликим, словам их в ответ: «Уезжать вам сегодня не следует, нет. Я хочу, чтобы завтра возникло от Рыбы До Луны пированье, чтоб все мы могли бы, Как нам Кеи велели и сам Феридун,— Усладиться вином и звучанием струн. Может статься, в огне, наполняющем чаши, Испекутся дела несвершенные наши. Позабудем о всем, чем нас мир покарал, Исцелит наши души столетний коралл [411]. Пусть ланит наших станут прекрасными розы: Раскрасневшись, становятся страстными розы. Коль мы прах напоим ценной амброй вина,— Для мытья головы станет глина годна». Что же! Радость пери́, преклоненных пред шахом, Одержала победу над девичьим страхом. И была Нушабе на царевом пиру Так светла, как Зухре в небесах поутру. Властной амброй дыша, глубока, чернокрыла Стала ночь и мешочек свой мускусный вскрыла, А из мускусных кос милых дев свой аркан Сделал царь, сладкой амбры усилив дурман. И луну и Юпитер арканом сим властным Он заставил спуститься на землю к прекрасным. Пированьем была эта страстная ночь, И сверкали пери, — так хотелось им смочь В пламень бросить подкову: хорошая мера, Чтоб, колдуя, любовью зажечь Искендера! Царской волей зажглись благовоний костры, Словно маги в ночи затевали пиры. Так он взвихрил огонь, что в хмелю позабыли Все о скарбе — о том, чем так связаны были. За вином, струны звонкие слушая, он Всю провел эту ночь. Посветлел небосклон; По лазури багрянец прошел полосою, Черный соболь нежданно стал рыжей лисою. [412] Снова стал веселиться зеленый простор, И был царственный снова разостлан ковер. Кипарисов ряды снова подняли станы, Куропатки мелькнули, блеснули фазаны. И запели пepи́. Им казалось, что пьян И любовью и солнцем обильный Михрган. И когда цвета яшмы запенились вина, Тотчас яшмовой стала небес половина.
