но смогла лишь с трудом. А ведь я всегда это умела.
– О чем вы?
Я полезла по стремянке к настилу под крышей и, не добравшись до него, прыгнула и повисла, уцепившись за низкую балку, как всегда делала в амбаре у Томасов, вместе с братьями. Джон, в измятой одежде, удовлетворенно смотрел на меня, полулежа на соломе, подперев рукой голову.
Я со стоном потянулась вперед, сумев еще раз ухватиться за балку, но потом была вынуждена уцепиться за стремянку левой ногой, чтобы найти опору.
– Вы словно мартышка.
– Раньше я не задумываясь делала то же десять раз подряд.
– Спускайтесь.
– Я в себе разочарована, – сказала я, цепляясь за стремянку. Я не могла смотреть на него. Слезы подступили к глазам.
– Дебора. Идите сюда, – повторил он.
Я спустилась, ничего не видя из-за слез, и опустилась на сено рядом с ним.
– Расскажите, что не так, солдат.
– Не называйте меня так! – крикнула я.
– Прежде вы были солдатом, – спокойно ответил он. А потом вытащил у меня из волос травинку, провел пальцами по моей длинной косе. – И всегда будете.
Я отчаянно замотала головой:
– Я никогда им не буду.
– Дебора, – прошептал он, гладя мне волосы.
Мне хотелось оттолкнуть его – и хотелось прижаться к нему.
– Томасы отправили на войну десятерых сыновей, – буркнула я. – Мидлборо отправил воевать много мужчин, но никто не отдал больше, чем дьякон и миссис Томас.
– Никто, – тихо согласился он.
– Когда я записалась в армию, то боялась, что принесу им только стыд и печаль. Я решила, что мне все равно, что думала обо мне мать. Решила, что меня не заботит, какое мнение обо мне составили жители Мидлборо после того, как я сбежала.
Он сильнее сжал пальцами мою косу, словно чувствуя, что нужно меня удержать.
– Преподобный Конант умер, и я радовалась, что не смогу его огорчить, хотя он вряд ли устыдился бы меня. Он был другим человеком. Он всегда гордился мною, гордился на всех этапах моего необычного пути.
– Он видел, какое вы чудо. Так же, как видела Элизабет. Так же, как вижу я.
Я собрала силы, стараясь удержать слезы, но они все подступали.
– Я так и не вернулась туда. Вы об этом знаете. Так и не вернулась назад, в Мидлборо. И позволила Томасам и своей матери слушать россказни и выдумки, которых наверняка было немало. Я ничего не объяснила. Не поблагодарила их. Я просто сбежала, поджав хвост. А после Финеаса… мне казалось, я не смогу возвратиться туда.
– Я отвезу вас в Мидлборо, – ни секунды не медля, предложил генерал. – Если вы этого хотите, мы так и сделаем. Мы пойдем и в таверну Спроута, и в Первую конгрегационалистскую церковь. И расскажем, кто вы такая и что сделали. Я буду вашим свидетелем. Буду подтверждать каждое ваше слово.
– Вы вернете мне уважение.
– Оно у вас и так есть.
Губы у меня дрожали. Я смерила его ледяным взглядом:
– Если бы люди знали правду, меня бы не уважали. Если бы вас не было рядом, меня бы не уважали. Большинство не стало бы меня слушать.
– Вы совершили то, чего никогда – насколько я знаю – не делала ни одна женщина. Вы должны гордиться собой.
– Я и горжусь. Но в то же время мне страшно… стыдно.
Он отшатнулся, будто я ударила его, но я продолжала. Мне необходимо было сказать ему все. Так много, что, если бы я не заговорила об этом теперь, могла бы броситься в воду в порту и позволить юбкам увлечь меня на дно.
– Вы знаете о моем происхождении.
– Уильям Брэдфорд, Майлз Стэндиш, Джон Олден, – послушно повторил он.
Наши дети тоже знали мою родословную. Я чувствовала, что обязана рассказать им об этом ради своей матери.
– Да. Порой я задумываюсь, знает ли Уильям Брэдфорд меня так же хорошо, как я знаю его. Думаю, что да. Всякая душа, которая когда-либо рождалась на свет, – это ниточка в огромной сети, но его ниточка связана с моей.
– В огромной сети, – тихо повторил он. – Да, я тоже так считаю.
– Но чаще всего я думаю вовсе не о Уильяме Брэдфорде. А о ней.
– О ком?
Его вопрос прозвучал мягко. Он замер, ожидая ответа.
– О его первой жене. Дороти.
– О вашей бабке.
– Нет. Я никак с ней не связана. По крайней мере, не кровно. Но я все время о ней думаю.
– Она бросилась в море с борта корабля, – проговорил он, вспомнив. – Это она потеряла надежду.
– Да. Мы потомки его второй жены, Элис, вдовы с двумя детьми, прибывшей в Плимутскую бухту в 1623 году. Она родила Уильяму Брэдфорду троих детей. Один из них, Джозеф, – мой предок. Но снится мне Дороти. Она преследует меня. Она плачет и просит прощения у своего сына Джона. Я плачу и прошу прощения у своего мужа Джона. Но теперь меня преследует еще и моя мать.
– Почему? – спросил он, утирая слезы, которые наконец прорвались наружу и потекли у меня по щекам.
Я склонила голову и расплакалась, но это был не тихий плач отчаяния, не плач от боли, причиненной пулей, которая застряла у меня в теле. Это была даже не скорбь, вызванная смертью, и не стремление выжить. Я не понимала, что это, но слезы рвались откуда-то из глубины, из моего источника скорбей, из колодца, который, как мне казалось, давно высох.
– Дебора. Дебора, – простонал Джон, прижимая меня к себе. – Тсс. Перестаньте. Я не могу этого вынести. – В его сдавленных словах звучали слезы.
Я редко плакала, и он не знал, что делать. А я долго не могла успокоиться и объяснить ему.
– Я ненавидела свою мать. Презирала ее. Но теперь вижу, что многое в ней заслуживает восхищения. Она не оставила нас, не бросилась в море, хотя могла бы. Но для этого она была слишком горда. Она очень гордилась своим наследием. Мне только недавно пришло в голову, что мать так превозносила прошлое оттого, что настоящее не давало ей причин для гордости.
– Я не понимаю.
– Мать дала мне лишь одно. Мое имя. Научила гордиться этим именем. Своим происхождением, тем, кто я такая. Но я много лет пряталась от этого. – Я потерла себе грудь, борясь с чувством, которое разрасталось внутри. – Это Дебора Самсон маршировала в грязи, истекала кровью, страдала от голода и служила своей стране. Но Дебора Самсон по-прежнему остается предметом насмешек и домыслов – и то лишь в тех редких случаях, когда о ней вспоминают. И я поддерживала это, храня молчание.
