Однажды я не выдержал и сказал:
– Домовушка, почему ты не протестуешь? Ведь если бы кто-нибудь из нас вел себя так, как она, ты бы давно уже приструнил, нашел управу и так далее. В чем дело?
Домовушка вздохнул тяжко. И пояснил:
– Природа моя таковая. Я ведь тебе как-то сказывал – от людей, в дому проживающих, завишу. Потому и нету у меня над нею, над девкой этой, власти. Ежели бы Лада бодрствовала, тогда иное. Лада главнее будет как хозяйка. А так – моя внутренность подчинения требует. И сам я того… меняться починаю. Пока что вам и невдомек…
Нам было невдомек, но у Домовушки действительно стало все как-то не так получаться – и еда не такая вкусная, как прежде, и в углах кое-где скапливалась грязь, и посуда часто летела на пол и билась иногда.
– Но ведь с Ладой ты спорил, и ворчал на нее, и ругал ее – за дело, конечно. Она ведь тоже человек!
– Человек-то человек, да не вовсе, – еще тяжелее вздохнул Домовушка. – Мы с Ладою и с Бабушкою вроде родни. Дальней, конечно. От одного корня произошедши. И ты, – он горячо зашептал мне в ухо, низко наклонившись надо мной и делая круглые глаза, – ты, Коток, тоже от того корня будешь. Иначе не был бы столь к волшбе способен.
Я удивился. Домовушка закивал лохматой головкой и грустно посмотрел на меня.
– Верно, верно, – сказал он уже громко. – Ежели бы к нам не попал, в квартиру нашу, то и до последнего дня не знал бы, какой ты есть на самом деле, мирно-тихо прожил бы дни свои… А теперь – нету. Обратно не повернешь. Даже когда в свой истинный облик вернешься. Нету обратной дороги тебе.
– Откуда ты знаешь? – не поверил я.
– Да уж знаю, – вздохнул все так же тяжело Домовушка. И вернулся к прежнему предмету нашего разговора: – Так что сладить с этой девкой мне не по силе. Ежели Лада скоро не проснется, поверь уж старому, – все в разор придет. И я уж не порядки, а беспорядки наводить буду. Каковой у хозяйки нрав, таковой и домовой. Так-то вот.
Я попытался поговорить с Лёней о нашем будущем. Должен отметить, что она общалась только с нами тремя – со мной, как с котом и давним знакомым, с Псом, как с собакой, а собак она любила, и с Домовушкой, как с наиболее близким (внешне) к человеку существом. За то время, что она прожила в нашей квартире, Домовушка еще ни разу не перекидывался в таракана.
Лёня на мои увещевания отреагировала своим обычным способом – обиделась и разревелась. Слов она не понимала или не хотела понимать, рыдала в голос и кричала:
– Ах, я вам мешаю! Я, что ли, виновата, что так вышло! Верните меня домой, к маме, чтобы я не мешала! Или давайте я уйду!
Домовушка после отозвал меня в сторонку.
– Ты это, Коток… Не надобно с нею беседовать. Делу не поможет, а напакостит токмо. Только досадливости в ней прибавится, а в квартире грязи.
Насчет «досадливости», как называл обидчивость Домовушка, не знаю. А вот грязи прибавилось, это точно.
Поэтому я не стал соваться не в свое дело, а вернулся к собственным делам. Дел же было множество.
Ворон закончил читать мне курс рунической магии, мы приступили к теории магионных полей и магионных потоков.
Я продолжал писать свои записки. Начинал я их для себя, для памяти, как заготовку будущих мемуаров, но скоро меня обуяла жажда увидеть сие творение опубликованным. Я стал тщательнее работать над словом, разбивал текст на главы, подбирая к каждой подходящий эпиграф и вообще стал более творчески относиться к своему произведению.
Небольшое отступление в скобках: почему я отступил от существующей традиции оформления эпиграфов, то есть подписываю те или иные высказывания не именами авторов книг, а именами персонажей, коим принадлежат эти высказывания.
А потому что мне, являющемуся не только автором, но и одним из основных персонажей этой книги, обидно.
К примеру, возьмем эпиграф к данной главе. Это ведь не Гофман, написавший жизнеописание кота Мурра, предпочитает жаркое хлебу, а сам Мурр! А Гофман, может быть, и вовсе предпочитал сдобные булочки или марципаны. Поэтому подписывать данное высказывание именем Гофмана нечестно и неправильно! Скобки закрываются.
Ворон, к счастью, в мои записки свой клюв не совал, ограничиваясь внешним наблюдением – чтобы я не «марал виршей». Поэтому стихи, если мне того хотелось, я писал только под покровом ночи, когда Ворон сладко спал на насесте.
Как уже отмечалось несколько выше, я много гулял.
И даже смог познакомиться с несколькими представительницами прекрасного пола своей породы. Моя давняя знакомая кошка-бродяжка исчезла с наших крыш и из наших подвалов. Век кошачий короток, и зигзаги судьбы неведомы. Если она погибла – в таком случае мир праху ее, думал я. Не мне проливать лицемерные слезы.
А меня забыли. Некоторые старики намекали, что я весьма похож на одного «малахольного», может быть, даже его потомок, – я на намеки не реагировал, делая вид, что не понимаю, о чем речь. Меня же малахольным никто уже не считал, и я пользовался успехом у зрелых кошек и молодых котов. Да и у стариков тоже – я вел иногда философские беседы о смысле жизни и миссии котов в этом мире, и скоро меня стали признавать разумным, более того – думающим представителем кошачьей породы.
Я стал вхож в бомонд, собиравшийся в то время в подвале второго подъезда. Это не было общество эстетов и интеллектуалов, скорее узкий мирок высшего света, сплетничающий и интригующий на манер салонных львов и львиц восемнадцатого века (помните «Школу злословия»?) Сам я на приемах больше помалкивал, то есть (следовательно) слушал, и за то меня любили.
Я пел серенады, ухаживал за кошками, даже дрался на дуэли – дважды. К счастью, такие опасные враги, как первый встреченный мною в нашем дворе кот, мне больше не попадались. Мои нынешние противники были молоды и слабосильны, и я легко справился с ними. А если совсем уж честно, то они не смогли выдержать даже и одного раунда и после предшествующего дуэли обязательного ритуала взаимного осыпания оскорблениями ретировались. А я с распушенным хвостом наслаждался плодами победы. То есть восторгами поклонниц.
Впрочем, оставим это – «у нас теперь не то в предмете»[17].
Недели и месяцы пробежали незаметно и не без приятности.
Однажды, проведя весьма бурную ночь с двумя моими знакомыми кошечками, я на рассвете возвращался домой, счастливый, усталый и голодный.
У двери я задержался, чтобы снять охранительные путы, наложенные с вечера. И был весьма удивлен, обнаружив, что заклятия сняты, дверь открыта, Пес дома отсутствует, а Домовушка, радостный, ставит тесто на пироги.
– Что случилось? – спросил я.
– Ладушка! – воскликнул он, счастливо улыбаясь, топорща свою бородку и подрагивая острыми ушками. – Проснувшись нынче! Моется!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
