повстанцы ставили под угрозу срыва его гарантии. И Чан Кайши отдал приказ вошедшим в Шанхай частям НРА незамедлительно обезоружить рабочих, а в случае сопротивления арестовывать их.
В ответ на такой приказ 27 марта в Москве, на заседании ПБ, приняли предложение Сталина, Бухарина и Карахана направить в Шанхай телеграмму: «Длительную общую забастовку с требованием возврата концессий на данной стадии считаем вредной, так как она может изолировать шанхайских рабочих». На следующий день — ещё одну, аналогичного содержания: «Обязываем вас строго придерживаться нашей директивы о недопустимости в данную минуту общей забастовки или восстания с требованием возврата концессий. Обязываем вас всячески избегать столкновений с национальной армией и её начальниками»[374].
Так ПБ во второй раз — как и в марте 1926 года — пошло на уступки Гоминьдану и Чан Кайши. Лишь для того, чтобы любой ценой сохранить курс, предложенный Бухариным, — сотрудничество с националистическим движением, дабы таким образом компенсировать слабость китайской компартии. Даже тогда, когда оно выступало против собственного союзника, жертвовавшего всем, даже чистотой марксизма-ленинизма.
30 марта, выступая на заседании президиума ИККИ, Бухарин вынужден был признать: «Правые гоминьдановцы… высказываются совершенно открыто против чрезмерной власти русских советников, против влияния СССР, за чисто китайский патриотизм… Есть определённая тенденция среди некоторых товарищей, которые очень нетерпеливы (Бухарин имел в виду прежде всего Радека. — Ю.Ж.)… механически переносить лозунги февраля 1917 года. Например, Чан Кайши — это Керенский, мы — большевики, а Гоминьдан — это эсеры и так далее. Я думаю, такая аналогия абсолютно неверна.
Чан Кайши, хотя у него есть контрреволюционные тенденции, хотя он является представителем буржуазии, которая становится всё контрреволюционнее, объективно всё же ведёт освободительную борьбу…
Это верно, но это утверждение было бы поверхностным, если бы мы видели только это. Мы видим также, что он играет прогрессивную роль, ведя борьбу против империализма…
У нас есть внутри Гоминьдана возможность использовать эту специфическую ситуацию, чтобы усилить снизу левое крыло в Гоминьдане и через этот механизм усилить наши стратегические, узловые позиции в армии и правительстве (Китая)»[375].
Бухарину вторил Сталин. На московском партактиве 5 апреля заявил: «Китайская революция — не просто буржуазная, а буржуазно-демократическая, с тем отличием от русской, что она направлена против империализма. Поэтому она национально-освободительная… Поэтому выкидывать министров-капиталистов скоро нельзя. Поэтому горячие речи Радека загубят революцию…
У нас была из Шанхая телеграмма о восстании. Мы сказали: молчите. Мы им запретили, и хорошо сделали. Мы сохранили резерв революции, ибо при выступлении двух тысяч вооружённых рабочих империализм их разгромил бы…
Чан Кайши головой выше Церетели (меньшевик, заместитель председателя президиума ВЦИК первого созыва, министр почт и телеграфов первого коалиционного Временного правительства. — Ю.Ж.), Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империалистами… Каналов воздействия на Гоминьдан достаточно. Мы не будем подчёркивать своей руководящей роли»[376].
Троцкий же продолжал свои пророчества, исполняя роль Кассандры. Писал 22 марта:
«Острее всего, признаться, меня в данный момент тревожит положение в Китае. Только что получил телеграмму о том, что Шанхай занят национальными войсками. Чем шире территория национального правительства, чем больше государственный характер принимает Гоминьдан, тем он становится буржуазией. В этом отношении включение Шанхая в территорию национального правительства имеет прямо-таки решающий характер.
Одновременно читаешь речи Калинина и Рудзутака, в которых излагается и повторяется та мысль, что национальное правительство есть «правительство всех классов населения Китая» (буквально!). Таким образом, оказывается, что в Китае возможно существование сверхклассового правительства. Марксизм забыт окончательно…
Можно не сомневаться, что, завладев громадными территориями, оказавшись лицом к лицу с гигантскими и труднейшими задачами, испытывая нужду в иностранных капиталах и сталкиваясь повседневно с рабочими, национальное правительство совершит резкий поворот направо — в сторону Америки, до известной степени и Англии. В этот момент рабочий класс окажется без руководства, ибо нельзя же «коммунистический» привесок Гоминьдана считать самостоятельным руководством рабочего класса, которому внушают, что национальное правительство есть правительство всех классов»[377].
Всё напрасно. Ни провал всеобщей забастовки в Великобритании, ни ставшее бессмысленным существование Англо-русского комитета так ничему и не научили ни Бухарина и его группу, ни Сталина, упорно поддерживавшего линию правых. Линию, приведшую к тому, к чему она только и могла привести.
12 апреля Чан Кайши совершил государственный переворот. Разорвал все отношения с находившимися в Ухане правительством Ван Цзинвея и левыми гоминьдановцами. А 18 апреля создал своё правительство в Нанкине уже без какого-либо участия коммунистов. Расколол тем прежде единый, хотя и весьма непрочный, единый антиимпериалистический фронт.
Ответ старого руководства Гоминьдана не заставил себя ждать. 14 апреля оно объявило об исключении Чан Кайши из партии, снятии его с поста главнокомандующего НРА и отдало приказ о его аресте как мятежника. Но ничего из декларированного осуществить так и не смогло: слишком уж ничтожными силами оно располагало. И смирилось с происшедшим.
Переворот Чан Кайши потребовал ответных мер и со стороны Москвы. Ведь происшедшее слишком наглядно опровергало выглядевшую теперь несомненно ошибочной резолюцию 7 расширенного пленума ИККИ, проходившего совсем недавно, с 22 ноября по 16 декабря 1926 года и принятую под давлением Бухарина. В ней утверждалось: «Мнение, будто коммунистическая партия должна покинуть Гоминьдан, ошибочно»[378].
Политика единого фронта явно агонизировала. Понимая это, ПБ всё же попыталось хоть как-то оправдать её, не допустив признания правоты оппозиционеров. На очередном пленуме ЦК, открывшемся 19 апреля, четвёртым пунктом повестки дня (первым и вторым рассматривали вопросы предстоящих съездов советов СССР и РСФСР, третьим назначили созыв XV съезда партии на вторую половину ноября) стало внезапно внесённое 11 апреля «сообщение о последних событиях в Китае и решениях ЦК в связи с ними», порученное Рыкову[379], а не Бухарину, как вроде бы следовало. Сообщение, ставшее докладом и породившее ещё до того, как было сделано, весьма острый конфликт.
Сначала Зиновьев опротестовал отказ секретариата пленума распространить среди членов ЦК его тезисы к выступлению Рыкова только на том основании, что изложены они на 54 машинописных страницах.
«Сегодня этот вопрос стоит, — объяснял Зиновьев. — Будет доклад, будут прения. Стало быть, каждый член ЦК, безусловно, имеет право изложить письменно ряд предложений своему ЦК…
Вы видите, товарищи, что вышла Китайская коммуна немножко наоборот. То есть нечаянно поздравили генералов Галифе (известен жестокой расправой с парижскими коммунарами в 1871 году. — Ю.Ж.) или Кавеньяка (беспощадно подавил во Франции июльское восстание 1848 года. — Ю.Ж.). Этим объясняется то, что пришлось ряд фактов сообщить в этой записке…
Несколько дней назад, на собрании актива, товарищ Сталин и товарищ Бухарин говорили, что они Чан Кайши используют
