– Прости, верзила, твоя жизнь не стоила и пяти рублей.
У валунов лежал с разбитой головой Киприян Михайлович, а рядом – сломанная пополам Екатерина. Аким взял за руку остывающую купчиху, попытался выровнять прижатое к боку плечо. Из разорванного бока хлынула кровь, обдав сапоги батрака красными брызгами. Аким снял золотые сережки, перекрестил все, что осталось от женщины, и подошел к умирающему купцу. Киприян Михайлович лежал, раскинув руки, и стекленеющими глазами смотрел в небо. Волосы на голове слиплись от крови. Выше уха зияла огромная рана, и кусочки черепа торчали в желтоватом мозгу. Батрак с опаской заглянул в холодеющие глаза хозяина. Киприян Михайлович успел уловить тухнувшим сознанием лик своего батрака и чуть шевелящимися губами прошептал:
– Вот и Петрова подножка.
Губы застыли с чуть заметной улыбкой. Аким закрыл веки, перекрестился сам и наложил крестное знамение на покойного. Потом встал на колени перед распластанным телом. Достал из кармана ассигнации, отстегнул часы на золотой цепочке и вытащил маленькую круглую печать с вензелем: купец второй гильдии «КМС». Аким поднялся на угор, нашел большое дупло и спрятал там ассигнации, свой паспорт, серьги Екатерины Даниловны, нож. Все прикрыл кусками коры, присыпал вытаявшими из-под снега листьями и, хромая, вышел на тракт. Остановил попутный экипаж и вернулся в Енисейск. Заказал три гроба, нанял могильщиков и похоронил погибших прямо у обрыва, где он им уготовил внезапную смерть.
Первым пароходом Аким вернулся в Дудинское. Вернее, не пароходом, а баржей шкипера Гаврилы. Ни на пароходе, ни на первой барже мест не было. И шкипер Гаврила взял на свой страх и риск малознакомого человека.
– Я ж батрак Киприяна Михайловича Сотникова! – пояснил он шкиперу Гавриле, чтобы тот доверился и взял на баржу.
– Да будь хоть родным братом енисейского губернатора, и то бы я не взял тебя. У меня на барже клади на тысячи рублей, у меня порох, патроны, свинец. Не положено чужих брать.
– Возьми, Гаврила! Я с горя еду. Схоронил Киприяна Михайловича и Катерину Даниловну.
– Как? – открыл от ужаса рот шкипер. – Им бы жить и жить. Дети остались. Кешке лишь шесть лет. Убил ты меня вестью, незнакомец! Но взять тебя не могу.
И он ударил кулаком по сходням.
– Ну что ж ты, мил человек! Неужели ты не понимаешь, мне спешить надо в Дудинское с плохой вестью. Сейчас, смотри, на первой барже сколько сезонников. Кто ими будет заниматься, коль Киприян Михайлович умер?
– Так-то оно так! – ответил Гаврила. – Но не могу я нарушить свои устои! Для меня болезненно отказываться от своих задумок.
Тогда Аким использовал последний шанс.
– У тебя есть часы, Гаврила?
– Какой же шкипер без часов! Я их в Англии брал, когда по морям ходил.
– Давай махнемся на мои! У меня швейцарские! – и он подкинул на ладони круглые часы с золотой цепочкой. – Идут минута в минуту. Ни разу сбоев не было. И бой: утром, в полдень и вечером. Я понял, как подарок ты не примешь. Больно гонористый! А на обмен, думаю, пойдешь. Мне-то куда они? Печь топить да собак кормить. А тебе по службе положено.
Аким нажал кнопочку, и послышался звон колоколов.
– Проверь – полдень!
Гаврила взглянул на свои карманные – точно двенадцать ноль-ноль.
– Ладно! Давай меняться! Но только чтобы на барже лишний раз не маячил. Спускайся в трюм, увидишь левые полати. Будешь спать на них. Припаси провизии в дорогу. О Сотниковых расскажешь, как на стрежень выйдем. Я думаю, через пару недель будем дома.
Пароход с баржами шел вслед за ледоходом. И 12 июня 1875 года пришвартовался к берегу у Старой Дудинки. Аким медленно шел к дому Сотниковых, будто придавленный горем. Стоявшие на берегу люди не узнавали когда-то общительного сотниковского батрака. Из толпы навстречу выбежали Сашка с Кешею.
– Дядя Аким! А где тятя с мамою? – спросил старший.
Аким остановился, перекрестился, снова взял кладь и сказал:
– Пойдемте домой! Там все расскажу!
Петр Михайлович стоял на крыльце и биноклем выискивал в толпе Акима. Нашел. Поискал брата с Екатериной. Не нашел. Бинокль задрожал в руках, когда он снова увидел бредущего к дому батрака с сыновьями Киприяна. У Петра невольно опустились руки, пудовым показался бинокль.
– Значит, все! Не видать старшего брата! – и он навзрыд заплакал, роняя слезы на ступеньки крыльца. В катухе снова завыли собаки. Они начали выть еще в начале апреля. Петр стегал их кнутом, матерился, но собаки не унимались. Отец Даниил, как-то проходя мимо, спросил:
– А что это они частенько подвывают? Не случилось ли чего с Киприяном? До сих пор никаких вестей.
– А какие вести, отец Даниил? Распутица! Будем ждать первый пароход, авось явятся! – ответил Петр Михайлович. – А воют по Акиму. Видать, соскучились.
Петр Михайлович отправил Сашку за дедом Даниилом и бабушкою Аграфеной. Вскоре все собрались за большим столом. Аким стоял и подробно рассказывал, как случилась авария.
– Ни я, ни форейтор не смогли сдержать коней. Направо был свороток, а слева – круча, внизу Енисей.
Авдотья Васильевна зажгла поминальные свечи и поставила в красном углу перед образами.
Сначала сидели и молчали, больше ни о чем не спрашивали у Акима. Лишь Иннокентий трогал за руку батрака и спрашивал:
– Дядя Аким! А где же мама?
Убийца сидел за столом и не знал, что ответить малышу, а рядом плакал все понявший Сашка.
Плакали все, кроме Петра Михайловича и Кеши. Первый так и не мог поверить, что нет родных, а второй – просто не понимал значение слова «смерть». Отец Даниил не плакал, а рыдал. Ему до боли было жаль свою кровинушку Екатерину и зятя. Но еще больше – двух оставшихся внуков-сирот. Он с недоверием отнесся к рассказу Акима.
– А почему, дурья твоя башка, не взял с собою кучера? Ты пятнадцать лет вожжи в руках не держал, а заказал шестерик, когда можно было и на тройке доехать!
– Торопились! Думали, вдруг сестру живой не застанем! – врал Аким.
– А где деньги, которые Киприян брал в дорогу? – опять спросил священник.
– Откуда я знаю, сколько он их брал и куда прятал? – вытаращил Аким глаза. – Там вдребезги разлетелась кибитка, разметало куски по косогору, кое-что улетело прямо в Енисей. Вы думаете, я их забрал?
– А где часы Киприяна с золотой цепочкой?
– Вам легко меня обвинять, а такое горе самому пережить да людей похоронить – не каждому под силу.
Сашка сидел и понимал: дотошный дед пытается выяснить, кто же виноват в гибели отца и матери, и не получает ясных ответов. Он следил за плутоватыми глазами Акима, и уже детским умом прозревал: батрак увиливает от ответов или попросту врет.
Петр Михайлович сидел за столом и молчал, поглядывая то на Акима, то на свою жену Когда собравшиеся наплакались, помянули добрым словом убиенных, он сказал:
– О мальчишках не беспокойтесь! Они будут жить в своей половине, а все остальное – я возьму на себя!
– Нет, дядя Петя! Мы будем жить отдельно! – весомо произнес Сашка. – Тебя же мой тятя поставил на ноги. Так и я поставлю Кешу.
– Сашок, угомонись! Теперь я здесь хозяин! И буду отвечать за хозяйство отца и за вас двоих, пока не вырастете.
– С вами мы жить не собираемся. И к деду я не пойду. Наша половина дома так и остается за мной и Кешей! – твердил неугомонный племянник.
У Петра Михайловича от злости заходили желваки. Ему хотелось съездить племяша за его напористую мальчишечью самоуверенность. Но он сдержался и лишь погрозил пальцем.
– Помолчи, сосунок! Тут взрослые бают!
Отец Даниил перекрестился и достал из-под сутаны свиток бумаг, скрепленных печатью Киприяна Михайловича Сотникова. Вскрыл сургучную печать. Надел очки и начал медленно читать:
– Завещание купца Енисейской временной второй гильдии Киприяна Михайловича Сотникова на случай моей внезапной смерти от 20 мая 1871 года.
Отец Даниил снял очки:
– Это он писал накануне своего пятидесятилетия.
Киприян Михайлович завещал брату Петру половину движимого и недвижимого имущества, а остальное – Екатерине и двум сыновьям, Александру и Иннокентию. В его складочном магазине стояли два сундука с подарками для сыновей. Завещание заверил губернский нотариус.
