формы искусства. Подавление авангардного модернизма создавало впечатление «очищения», но на самом деле формировало атмосферу скучной посредственности, не вызывающей вдохновения.
Однако в то же время, и не в последнюю очередь благодаря гонке вооружений, продолжала преобладать тенденция к принудительному расширению современной массовой культуры, против которой так яростно выступали с конца XIX века буржуазные поборники культурной критики: танцы и популярная музыка, оперетты и ревю находили отклик у публики, а не драма или бряцающая оружием батальная поэзия. Звуковое кино и радио все больше оказывались в центре внимания, американские фильмы привлекали массовую аудиторию, и в то же время под чутким руководством и контролем увлеченного кино министра пропаганды Геббельса снималось множество фильмов немецкого производства, в основном низкопробных развлекательных, но часто пользовавшихся большим успехом у публики[83].
Это в очередной раз выявило парадокс, который можно было наблюдать и в других областях политики нацистского режима: с одной стороны, проведение специфически национал-социалистических целей и норм, как в случае с законом о наследственных хозяйствах рейха или с фёлькиш-героическими художественными движениями. С другой стороны, продолжение тенденций индустриального модерна, еще более ускоренных экономической динамикой и принесших за собой развитие дифференцированного коммерческого культурного предложения для широких масс, что в какой-то мере полностью противоречило основной заботе критиковавших модерн фёлькиш-идеологов. Возникшая в результате напряженность все больше отличала политику и повседневную жизнь Третьего рейха, причем после начала войны даже в большей степени, чем до нее. Однако на практике можно было уживаться и с тем и с другим – в сфере культуры, например, с кроваво-почвенным романтизмом в сочетании с американскими новеллами, с впечатляющей архитектурой Шпеера по соседству с современным функционализмом промышленной архитектуры, с культом классики и поп-звездами, с фильмами о любви и шепотом рун. Решающим фактором оказалось то, что у людей сложилось впечатление, что после экстремального опыта предыдущих десятилетий они вернулись к «нормальности»: нормальности без левых, без художников-авангардистов, без классовой борьбы – и без евреев.
КУРС НА ВОЙНУ
Летом 1936 года Третий рейх пережил кульминацию своей саморепрезентации. Олимпийские игры в Берлине, как и зимние игры в Гармише до них, проводились с пышным великолепием и большими затратами. Антисемитские кампании были временно прекращены. Таблички с надписью «Евреям здесь не место» были сняты, как и витрины газеты «Штюрмер». Иностранных гостей обслуживали вежливо. Верхушка рейха устраивала пышные вечеринки: Геринг и Риббентроп на своих виллах, Геббельс на острове Пфауэнинзель для двух тысяч гостей, – что, безусловно, производило впечатление на иностранных гостей. «Боюсь, что нацисты преуспели в своей пропаганде, – отметил в своем дневнике американский журналист Уильям Ширер. – Во-первых, они организовали Игры с невиданным ранее размахом, что произвело большое впечатление на спортсменов. Во-вторых, нацисты выставили себя в очень выгодном свете перед широкой публикой, особенно крупными бизнесменами»[84]. После бурных первых лет, возможно, Гитлер и его режим все-таки поддались приручению? Означает ли космополитическое проведение Олимпийских игр возвращение возрождающейся Германии на международную арену? «Весь мир в восторге», – прокомментировал игры французский посол[85].
В действительности эта постановка служила, прежде всего, делу улучшения репутации нацистского режима за рубежом, сильно пострадавшей из‑за оккупации Рейнской области и сообщений о преследовании евреев. Но она была нацелена также и вовнутрь как празднование «народной общности» и уже достигнутых успехов, а также как компенсация за частенько все еще скудные и тяжелые условия жизни в рейхе. Экономические проблемы, возникшие в результате безудержной политики перевооружения, набирали силу и достигли кульминации осенью 1936 года. Американский журналист Уильям Ширер сообщал о «длинных очередях недовольных людей перед продуктовыми магазинами»: «Не хватает мяса и масла, фруктов и жира; взбитые сливки запрещены; мужская и женская одежда все больше делается из целлюлозы, бензин – из угля, резина – из угля и извести; рейхсмарка не подкреплена золотом или чем-то еще, даже для жизненно важного импорта»[86].
Тем временем положение германской экономики настолько обострилось из‑за экстремального курса на перевооружение, что летом 1936 года признаки кризиса стали очевидны, а в дискуссиях правительства режима о дальнейшем курсе наметились явные расхождения. Не хватало всего необходимого для продолжения или даже расширения политики вооружений: валютные резервы Рейхсбанка за это время были в основном израсходованы, а клиринговая система практически прекратила свое существование. Рейх пребывал в глубокой задолженности перед большинством стран, особенно перед Румынией, незаменимой как поставщик топлива в Германию. Кроме того, запасов сырья хватило бы еще лишь на несколько месяцев; каучук, железную руду, свинец и цинк приходилось буквально наскребать по сусекам. Помимо этого, промышленность отчаянно нуждалась в рабочих руках, а поскольку там платили гораздо лучшие деньги, чем в сельском хозяйстве, в период с 1933 по 1939 год 1,4 миллиона человек покинули свои рабочие места в сельском хозяйстве, что еще больше затруднило производство продовольствия. Сельское хозяйство Германии было как никогда далеко от самообеспечения в случае войны.
Не хватало прежде всего иностранной валюты для импорта сырья. Ее можно было получить только путем продажи германской продукции за границу, то есть за счет экспорта. Однако, если увеличить производство на экспорт, придется сократить производство вооружений. Министр экономики и глава Рейхсбанка Ялмар Шахт видел только один выход из этой сложной ситуации: девальвировать рейхсмарку, увеличить экспорт, снизить темпы перевооружения. Бургомистр Лейпцига Карл Герделер в своем меморандуме пошел еще дальше. Только девальвация и рост экспортной активности могли вернуть перегретую экономику в равновесие; однако это потребовало бы реинтеграции Германии в мировую экономику, для чего необходимо сближение с основными западными державами, прежде всего Великобританией и США. Эти предложения не предполагали ничего иного, кроме отказа от чрезмерных вооружений и изоляции от мировой экономики, то есть признания того, что экономическая политика национал-социалистов потерпела крах, поскольку динамика вооружений, которую она запустила, разрушила государственные финансы[87].
Гитлер вывел из той же исходной ситуации другие выводы. В меморандуме, написанном в августе 1936 года, то есть во время Олимпийских игр, он объяснил цели своего режима и вытекающие из них соображения относительно будущего курса экономической политики: отправной точкой была угроза, исходящая от большевизма, которая была настолько велика и опасна, что Германия должна была как можно быстрее подготовиться к войне, если она хотела выжить. Соответственно, дальнейшее перевооружение должно было проводиться «как можно быстрее и в больших масштабах». Все остальное должно было быть подчинено этой мере; поставки сырья должны были все больше переключаться на производство немецких заменителей невзирая на затраты; продовольственное снабжение населения также должно было быть обеспечено на случай войны, а иностранную валюту необходимо было экономить. Однако в нехватке иностранной
