На следующий день в утреннем выпуске «Биржевых ведомостей» появилась заметка «Писатель Уэллс в Петербурге», подписанная инициалами Е. И. Она повергла читателей в недоумение.
«Цель приезда к нам известного английского писателя, сообщал репортер, — охота на медведя, которую и предлагает ему завтра штабс-ротмистр в своем имении Витебской губернии.
Как писатель-беллетрист, как изобразитель могущества знания и побежденных человеком сил природы, как социальный мечтатель, Герберт Уэллс достаточно известен, поэтому об этой стороне его деятельности мы не будем распространяться. Но помимо своих литературных занятий английский писатель пользуется заслуженной репутацией путешественника и бесстрашного охотника.
…Герберт Джордж Уэллс с целью охоты изъездил всю Африку вдоль и поперек, Северную Америку, Австралию, побывал в Новой Зеландии и, наконец, совершил путешествие из Шанхая в Омск через пустыню Гоби».
Далее следовал подробный рассказ об охотничьих подвигах Уэллса, о путешествии через пустыню Гоби, о сочинениях Уэллса, посвященных охоте, и, наконец, приводились высказывания английского писателя о русской литературе.
Все усилия репортеров заставить Уэллса говорить о его романах оказались тщетными. «Г. Уэллс упоминал о них лишь мимоходом и снова пускался в описание подробностей своих путешествий и охот…» Отсюда корреспондент «Биржевых ведомостей» сделал вывод: «Уэллс производит в общем впечатление человека до крайности скромного. Этим я объясняю себе, что он избегал говорить о своих произведениях, несмотря на то, что они составили ему мировую известность».
На следующий день стало ясно, что «Биржевые ведомости» оскандалились на всю Россию. У штабс-ротмистра Родзянко гостил вовсе не Уэллс, а известный охотник Уайнс, автор нескольких книг об охоте. Многие газеты не упустили случая позлорадствовать над столичными коллегами, допустившими грандиозный «ляп». «Одесский листок», который никак не откликнулся на приезд Уэллса, целиком перепечатал заметку, в которой «Биржевые ведомости» пытались оправдаться перед читателями, и снабдил ее ехидным заголовком: «В погоне за Уэллсом».
Еще через день столичным репортерам удалось сыскать настоящего Уэллса, который тихо жил в «Астории», и получить у него краткое интервью.
Отправляясь в свою первую поездку по стране, которая по разным причинам давно его интересовала, Уэллс имел довольно смутное о ней представление. Это представление он почерпнул из единственной беседы с Горьким, которая состоялась в 1906 году в Америке, из романов Тургенева и из многочисленных книг и статей о России, которые буквально наводнили Европу вскоре после первой русской революции. В своем очередном письме «Из Англии», опубликованном в восьмой книге «Русского богатства» за 1905 год, Дионео (И. В. Шкловский) сообщает, что в течение мая-июня в Англии и Франции появилось около 120 новых книг о России. Большая часть этой «руссианы» не отличалась достоверностью и содержала самые фантастические сведения, почерпнутые из бог ведает каких источников. Шкловский цитирует два сочинения Карла Жубера, который уверял читателей, что провел в России девять лет и знает страну вдоль и поперек. В частности, ссылаясь на личное знакомство с Горьким, Жубер пытался убедить читателей, что Горький «человек без всякого образования и язык его состоит не более как из двухсот слов». Желая приобщить читателя к русскому колориту, Жубер упоминает о русской народной песне «Вниз по матушке по Волге», название которой он переводит примерно так: «Пока мы плывем по матушке Волге, наши мысли уносятся домой к нашим друзьям».
Очевидно, что мы напрасно стали бы ждать от Уэллса хотя бы приблизительно правильного представления о России. Да и сам Уэллс не строил на этот счет каких-нибудь иллюзий. В авторском предисловии к первому русскому собранию своих сочинений он писал:
«Когда я думаю о России, я представляю себе то, что читал у Тургенева и у друга моего Мориса Беринга. Я представляю себе страну, где зимы так долги, а лето знойно и ярко; где тянутся вширь и вдаль пространства небрежно возделанных полей; где деревенские улицы широки и грязны, а деревянные дома раскрашены пестрыми красками; где много мужиков, беззаботных и набожных, веселых и терпеливых; где много икон и бородатых попов; где плохие пустынные дороги тянутся по бесконечным равнинам и по темным сосновым лесам. Не знаю, может быть, все это и не так; хотел бы я знать, так ли это».
Эти строки были написаны в 1909 году, а в 1914-м Уэллсу предоставилась возможность узнать — «так ли это».
Первая поездка Уэллса в Россию не оставила заметного следа в его публицистике и переписке. Может быть, поэтому о ней мало помнят. Между тем никак нельзя сказать, чтобы она вообще прошла бесследно.
Во второй части известного «воспитательного» романа Уэллса «Джоан и Питер» имеется целый раздел, специально посвященный России 1914 года и представляющий собой своего рода лирический путевой дневник. Этот раздел принадлежит к числу лучших в романе и наряду с поэтическими описаниями содержит много острых суждений о политической, общественной и культурной жизни России.
Уэллс заставляет своих героев повторить собственный маршрут: «Петербург — тогда еще не Петроград — погостили у знакомых около Валдая, провели суетливую неделю в Москве и окрестностях и вернулись через Варшаву». Однако русские разделы этого романа не содержат подробного отчета о передвижениях и встречах Уэллса. Общую картину России и русской жизни Уэллс рисует отдельными штрихами, как бы не имеющими внутренней связи, но, в сущности, не случайными, а тщательно подобранными: «…серые, но поражающие широтой пейзажи России, петербургские улицы с черно-золотыми магазинами под вывесками с яркими изображениями продаваемых товаров — для неграмотного населения; ночная толпа в Народном доме; десятиверстный переезд в санях по замерзшей реке, деревянный помещичий дом за каменными воротами, и компания веселых гостей, выбежавших после ужина поваляться в рыхлом снегу и полюбоваться сквозь ветви деревьев звездами… высокие красные стены Кремля, вздымавшиеся над Москвой-рекой; пестрое великолепие Троицкого монастыря; старик с котомкой и котелком, без смущения молившийся в Успенском соборе; бесконечное число бородатых священников, татары-лакеи в малиновых кушаках… тысяча подобных картин, четких, ярких и живых на фоне белого снега…»
Уэллс не случайно заканчивает свою мозаику общим планом. Этот общий план — зимний ландшафт «с болотами и лохматыми перелесками серебристых берез, приземистые деревянные селения с куполами церквей, непроложенные случайные дороги…» не только объединяет отдельные наблюдения, создавая тем самым цельную картину, — он постепенно входит в повествование основной частью этой картины, ее духом, ее смыслом, и неожиданное потрясение героев величием страны не кажется противоестественным: «Отсюда и до Северного полюса — Россия и Великое пространство, голодный север, мерзлая тундра и пустыня, пределы человечества… Отсюда и до Владивостока, Россия и вся Азия. К северу, к западу, востоку и югу тянутся бесконечные просторы».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
