Сдавленный ропот тревоги привел в беспорядок придворных, но и Рукосил затрепетал, схвативши поручни. Острое ощущение опасности пробудило жизнь.
Не совсем точно и уверенно находя широкие ступени, огненный человек спустился с лестницы на выгоревшую траву перед дворцом и двинулся краем просеки в направлении к Рукосилу. Высокое пламя, закрывавшее его с головой, опало, обращаясь в копоть и дым, скоро развеянные ветром. Казалось, — так представлялось на расстоянии — необыкновенный человек вышел из огня нагишом, обожженный до красна, до жара.
Бояре переглядывались, не смея спрашивать у государя разъяснений. А что оставалось Рукосилу, у кого спрашивать? Приспешники верили хозяину и потому не испытывали того сильнейшего недоумения, на которое обречен был Рукосил. Приходилось ждать.
Он узнал размеренную походку и скособоченную набок, сплющенную голову, на которой нечего было искать лица. Медный истукан Порывай! Истукан, после целого года бесцельных блужданий по Словании сгинувший в Межибожском дворце.
Первый, вызванный неожиданностью испуг прошел — эту опасность Рукосил слишком хорошо знал. К тому же он вспомнил о Параконе, которым так и не успел заняться за множеством следующих друг за другом событий. Волшебный камень Паракон, один из двух подарков кота, должно быть, и служил приманкой для истукана. Неодолимый зов волшебного камня вызвал Порывая из огненной бездны.
Если не просто, то убедительно.
Сомнение вызывал только самый Паракон, сомнительный подарок совсем не сомнительного негодяя. Рукосил потер перстень и, не добившись ответа, беспокойно подвинулся в кресле.
— Осторожнее, обалдуи! — прохрипел он, усмиряя едулопов, которые с трудом выносили зрелище красного огня, а теперь и вовсе чего-то растревожились, заколыхали носилки.
Тем временем медный истукан ступил на каменное забрало пруда и, не сделав попытки искать обходных путей, с шипением ухнул в воду — взлетели окутанные паром брызги. Бурливые завихрения на поверхности пруда указывали подспудный путь истукана по дну.
Вода кипела, считай что, на середине пруда, когда Рукосил поспешно обратился к Паракону, пытаясь остановить истукана. Он повторил приказ еще и еще раз, а скособоченная почерневшая чушка, служившая истукану головой, уже вспучилась у ближнего берега в пятидесяти шагах от чародея — Порывай рассекал волны.
Тогда только во внезапном, но запоздалом прозрении — вон когда! — Лжевидохин схватил перстень, чтобы избавиться от него как от источника опасности, бросить неверный Паракон под ноги истукану… И кольцо не сходило! Плотно засело оно на пальце и не поддавалось отчаянным, со скрежетом последних зубов усилиям. Бояре и дворяне пятились, не в силах совладать с собой при виде изуверских гримас хозяина; меднобокие витязи, следуя распоряжению полковника, заступили истукану дорогу, ставши перед носилками цепью, но зыбкая это была цепь, готовая всякий миг рассыпаться. Что такое мечи придворных честолюбцев перед неумолимым, все сминающим ходом истукана? Тут хорошо знали — ничто!
И уж лучше всех понимал это чародей.
— Назад! — сдавленно крикнул он, все еще пытаясь стащить предательское кольцо, когда почерневший в огне болван оперся мокрыми руками и взлез на забрало пруда. — Назад, мерзавцы!
Едулопы шарахнулись, справедливо принимая «мерзавцев» на свой счет, но шарахнулись и бояре, дородные, осанистые мужи, кинулись по кустам окольничие и поджарые дворяне — все приняли приказ за общее позволение спасаться. Витязи расступились, они тоже не видели возможности противостоять общему порыву, болван прошел сквозь ряды меднобоких тяжким, но спорым шагом, никто не посмел ударить ему в спину. Поджали хвосты и скулили собаки.
Сейчас же обнаружилось, впрочем, что ни собаки, ни витязи, никто не занимал истукана, он неотступно преследовал Лжевидохина и не обращал внимания на общую суету. Толпы дворян и витязей, простых ратников сопровождали истукана, как надоедливый рой мух быка, а тот, отмахиваясь от мечей и копий, поворачивал за носилками, куда бы ни бежал государь. Упрямый болван, по всему видно, не умел предугадать воображаемой точки встречи, чтобы двигаться наперерез, и потому, наметившись в каждое данное мгновение в чародея, отписывал кривые внутри зигзагов его пути; он не использовал преимущества, которое давали ему метания беглеца, заметно отставал от едулопов, не умея перейти на бег, и все же в этой неспешной, неуклюжей и неумолимой погоне было нечто внушающее оторопь и ужас.
Вдруг — это вдруг вызревало в возбужденных криках, в лихорадочной беготне, в гнетущем реве огня и клубах дыма — общее смятение пронеслось по саду. Случайный порыв ветра или закрученный пожаром смерч бросили жар и гарь на людей, они ринулись к выходу — только что было рано и стало поздно; искры и раскаленные головни летели над верхушками деревьев.
Из четырех устроенных в ограде ворот остались для бегства двое — южные и западные, на востоке и севере, куда прежде сносило жар, все давно пылало. Отдаленные западные ворота при том же не всякий мог и найти в затянутых удушливой мглой зарослях, где беглецы постоянно наталкивались на двухсаженную каменную стену, неодолимую преграду для потерявших голову людей, которые не имели ни времени, ни средств, чтобы взять препятствие приступом. Так что, по сути, остался один путь — на юг, к главным воротам, куда вела просека.
Толпы бегущих, пошедшие вскачь упряжки, верховые продирались со всех сторон через заросли на широкую убитую толченным щебнем дорогу, у тройных мраморных ворот с высоким висячим сводом тотчас же образовался затор. Застрявшие тут в два ряда упряжки не могли двигаться и держали пеших, которые давились меж лошадей и колес. Неправдоподобный, какой-то воющий, звериный рев пожара, от которого негде было укрыться, глушил разумные голоса и крики осадить назад.
— Не выходите из кареты! — напрягал голос конюший Дермель. Верхом на лошади он пытался проложить путь в охвостьях толкучки, где застрял выезд государыни — Золотинка, теряя самообладание, то и дело выглядывала в окно, словно бы не оставляла мысль пустить в ход локти. Впереди, у самых ворот, кареты и повозки стояли, спутавшись упряжками, а пешие беглецы все ж таки кое как продвигались или казалось, что продвигались, — в ревущей, стонущей жестоким усилием толпе на месте женского чепчика являлся цветастый тюрбан куйшинца, кто-то пропадал из виду, кто-то карабкался на крышу кареты, брыкались и давили людей лошади.
— Не выходите! — кричал конюший, оглядываясь, чтобы собрать людей для охраны великой государыни.
Тем временем едулопы Лжевидохина наткнулись на стену, повернули и прибавили ходу, перейдя на тряскую рысцу, отчего старый оборотень мотался в кресле, одной рукой удерживая на голове венец. Признаки подступающей слабости, вызванные, может быть, тряской и удушьем, заставили его вспомнить о ремне нарочно устроенном под поручнями кресла, чтобы пристегнуться на случай беспамятства. Уже замлев в виду открывшейся в воротах давки, он успел нащупать пряжку и отдать едулопам последний приказ: напролом!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
