18 сентября 1927 г.
Пастернак – Цветаевой
Дорогая Марина! С нетерпением жду Асю и рассказов о тебе. Мы друг у друга в долгу не остаемся. Последние наши письма как-то не наши. Я говорю о твоих. Вероятно, таковы же и мои. В предпоследнем меня огорчил играющий тон в отношении героя «П<оэмы> Конца». Давно как-то ты мне писала о своей «ненависти». Сейчас ты скажешь, что твоя манера думать о людях такова именно, и если это мне не понравилось, то это – мое дело. Да и что вообще ты такова, и т. д. Но т<ак> как кому и знать лучше твоего, к чему сводятся корни так называемого «характера», то долго тут говорить не придется. Вся суть конечно в волевых оттенках самопознанья, в их выборе. Может быть все это еще сложнее, чем я думаю, т. е. то, что мне кажется, природою в свою очередь еще сложено вдвое, но мне кажется, что ревновать тебя я могу только к тебе же, и мне было бы по-настоящему хорошо, если бы ты о нем не написала так бессердечно. Однажды это было и с какими-то твоими словами о Р<ильке>. Это трудно сказать в двух словах, но быть может ты все поймешь и с них. На меня веет от тебя холодом, и вызывает чувство, похожее на ревность, всякое проявленье добровольно бесплодного самопознанья с твоей стороны. Но теперь ты рассвирепеешь за стиль, т. е. за то, что от этой психологии пахнет ладаном. —
Вчера мы переехали в Москву. Писал ли я тебе в свое время о местности, в которой мы жили? Поначалу там было удивительно хорошо, и редкой сердечности люди в деревне. Всему этому есть объясненья в прошлом этого места, но это долго рассказывать. Я много гулял, почти совсем не работал и теперь не знаю, на что ухлопал больше трех месяцев. Приложенные пять стихотворений в редакциях принимают очень восторженно, но ты мне скажешь, как и о Шмидте, не есть ли это модифицированный Ходасевич, т. е. не пришел ли я, дав возобладать над собою Гётеански-Тютчевской стихии, исторически тяготевшей над самим местом (Абрамцево и Мураново!), к какому-то подобию Ходасевичева «классицизма». Добавлю еще, что это никак не «вехи», что ни к чему я не шел и целей себе никаких не ставил, т. е. что все это – между прочим, но восходит к очень сильным и настоящим впечатлениям. Жаль, если они выставлены в смешном виде. В ощущении история у меня вернулась в природу, где ей и подобает быть. – Маяковский и Асеев понемногу берутся за ум и написали по хорошей поэме к десятилетью. Меня это радует. Их благоденствовавшее безделье рядом с моим долго выбивавшимся из нужды трудом стало меня просто задевать в последние годы. Теперь это уравновесится. Письма моего они не поместили, но имя с обложки сняли. Встретились с Асеевым по-дружески. В авторском чтении его поэма показалась мне местами прямо-таки замечательной. Как выйдет, пошлю тебе. С Маяк<овским> еще не встречался. Однако в глубине отношенья эти непоправимо двойственны. Хуже всего то, что Асеев, защищая сантиметровые масштабы своего «миросозерцанья», начинает швыряться и тобою, удивляясь, как, любя Крысолова, я не понимаю, за что его люблю. Ты, оказывается, тоже «формалистка», сознательная, как они, или бессознательная, как я, по их мненью. Все это совершенные пустяки, но бывают состоянья души, при которых даже положенья за столом или то, кто с кем идет на общей прогулке, переживаются с отчетливостью событья. Именно этой повышенной чувствительностью я и страдаю по отношенью к тебе. – Временности начинают редеть. Их будет все меньше и меньше. Эту зиму я еще посвящу заделыванью последних дыр: реализации Спекторского и прочего. О дальнейшем, т. е. о том, что тебе всего интереснее: о тебе – боюсь говорить. Пока все шло как надо. Спасибо тебе, что удержала меня год назад. Уже я знаю и вижу, зачем это было. Если и моя выдержка получит такое же оправданье, это будет просто удивительно. – Как здоровье Мура? С «пузом» – чудесно. То, что ты написала о нашей «дружбе», конечно, неправда. Ты все прекрасно знаешь и только дразнишь меня. Это опять одна из крайностей самосознанья. Но раз подпал ей и я. Это когда я поставил в пару (в одном письме к тебе) Ахматову с Волошиным. Ты сама знаешь, что по отношенью к ней это было низостью. Я не знаю зачем, т. е. как, это сделал. Ты не остановила меня потому, что поняла, что это такое, я же настолько неловок и глуп, что каждую твою холодность к другому слышу собственной кожей.
Приложение
Ландыши
С утра жара. Но отведиКусты, и грузный полдень разомВсей массой хряснет позади,Обламываясь под алмазом.
Он рухнет в ребрах и лучах,В разгранке зайчиков дрожащих,Как на пол с потного плечаОпущенный стекольный ящик.Накрывшись ночью навесной,Здесь белизна сурьмится углем.Непревзойденной новизнойВесна здесь сказочна, как Углич.
Жары нещадная резняСюда не сунется с опушки.И вот ты входишь в березняк.Вы всматриваетесь друг в дружку.
Но ты уже предупрежден.Вон кто-то наблюдает снизу.Сырой овраг сухим дождемРосистых ландышей унизан.
Он отделился и привстал,Кистями капелек повисши,На палец, на два от листа,На полтора от корневища.
Шурша неслышно, как парча,Льнут лайкою его початки.Весь сумрак рощи сообщаИх разбирает на перчатки.
Пространство
К ногам прилипает наждак.Долбеж понемногу стихает.Над стежками капли дождя,Как птицы, в ветвях отдыхают.
Чернеют сережки берез.Лозняк отливает изнанкой.Ненастье, дымясь, как обоз,Задерживается по знаку
И месит шоссейный кисель,Готовое снова по взмахуРвануться, осев до осейСвинцовою всей колымагой.
Недолго приходится ждать.Движенье нахмуренной выси, —И дождь, затяжной, как нужда,Вывешивает свой бисер.
Как к месту тогда по такимПодушкам колей непроезжихЦветные, как лес, пятакиПропитанных мглой сыроежек!
И заступ скрежещет в песке,И не попадает зуб на зуб,И знаться не хочет ни с кемЖелезнодорожная насыпь.
Уж сорок без малого летОна у меня на примете,И тянется рельсовый следВ тоске по стекле и цементе.
Во вторник молебен и акт.Но только ль о том их тревога?Не ради того и не такПо шпалам проводят дорогу.
Зачем же водой и огнемС откоса хлеща переезды,Упорное, ночью и днемНесется на север железо?
Там город, и где перечестьМосковского съезда соблазны,Ненастий горящую шерсть,Романтику мглы непролазной?
Раздавшись на обе зари,Не ломом числа племенного, —Он болью одной изнутри,Как плошкою, иллюминован.
Он каменным чудом облегРожденья стучащий подарок,В него, как в картонный кремлёк,Случайности вставлен огарок.
Он с гор разбросал фонари,Чтоб капать и теплить и плавитьИсторию, как стеаринКакой-то свечи без заглавья.
История
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
