а изгнать, но с каждой неудачной попыткой терпение его, видимо, иссякало. Я перестала говорить о матери через два Цветения после наложения запрета, когда родила Кмерлана и у меня появились другие заботы. Я поклялась страшной клятвой, что не буду учить своего сына магии, даже если он обладает той искрой, из которой потом сможет возгореться магическое пламя. Я любила Мланкина, любила своего сына и ради них готова была отказаться от части себя, даже зная, что за это мне придется заплатить.
Мланкин отослал меня прочь, пока я была в беспамятстве, но теперь я готова была прийти к нему и потребовать то, на что имею право.
Несомненно, сегодняшний сон был плодом моих раздумий. Я убеждала себя в том, что надеяться мне не на что. Говорила себе, что не могу и не стану его прощать. Он убил мою мать, он солгал Кмерлану о моей смерти. Но память о былом возвратилась ко мне. Словно в насмешку разум вернул мне воспоминание о времени, когда все было почти хорошо. Воскресил во мне ту Инетис, которая верила в любовь своего мужа и считала, что вместе они смогут пройти через все на свете — если будут верить друг другу.
В день, когда меня поразило проклятие матери, мои надежды и мечты были безжалостно разбиты.
Я помню тот день, я еще не успела его забыть. После ночи страсти, так похожей на ту, что приснилась мне сегодня, Мланкин поднялся как обычно — рано. Прибыл фиур из Талаина, владения на северном краю Хазоира, и, судя по всему, дело не терпело отлагательств. Я помогла своему мужу заплести в косу светлые волосы, завязала традиционным узлом пояс сокрис, и снова улеглась в постель, потягиваясь и счастливо улыбаясь при воспоминании о словах, которые он шептал мне ночью. Кмерлан заглянул, чтобы пожелать мне доброго утра, и мы вместе с ним отправились в кухню, где нас ждала трапеза.
Я отпила холодного молока из плошки и надкусила кусочек лепешки, думая о том, чем мы с Кмерланом будем заниматься сегодня.
Мое следующее воспоминание — мокрые тряпки, которыми обкладывают мое горящее нестерпимым жаром тело сонные девушки, и слова Мланкина, звучащие словно издалека:
— Узнайте, что это за болезнь. Узнайте! Немедленно!
Вокруг меня вьются травники, и кто-то из них точно обладает магией — я чувствую ее, как прикосновение прохладного ветерка к горячей коже, но все они молчат, опасаясь сказать — и показать — слишком много.
О таких болезнях не говорят вслух в краях, где магия под запретом. В доме правителя Асморанты не должно звучать слово «проклятие», только не здесь, только не в сонной его молодой жены. И все же оно звучит.
— Лихорадка сожжет ее тело, — говорит один из травников дрожащим голосом. — Для тебя она, скорее всего, не опасна, нисфиур, но ей принесет мучения и смерть.
Я тогда услышала эти слова, но не поняла, что говорят обо мне. Я не готова была умереть. И теперь, когда я выжила, я не готова потерять своего сына. Пусть даже муж уже отказался от меня.
Мланкин снился мне и в доме Мастера. Во сне он просил у меня прощения и говорил о том, что теперь, когда магия ушла, я снова могу вернуться, и все будет как раньше. В глубине сердца мне хотелось, чтобы было так. Чтобы его предательство оказалось ошибкой, которую он совершил от испуга, от страха за свою жизнь и жизнь своего сына.
Но слова мигриса сказали мне о другом. Мланкин не может взять одну жену, если другая жива, но он может отречься от жены, которая нарушила закон. Он может отослать меня в Тмиру, обратно к отцу, если докажет, что я — преступница.
Но я не сдамся так просто. Не сдамся.
В задумчивости я пришпориваю лошадь и почти догоняю мужчин, оставив Унну позади. Серпетис оборачивается, чтобы бросить на меня быстрый взгляд, и я чувствую, как вспыхивает мое лицо, когда наши глаза встречаются.
В моем сне Мланкин был так похож на него.
Метка Энефрет на запястье неожиданно начинает болеть, и я подношу руку к губам, чтобы подуть на нее. Придержав лошадь, я позволяю Унне догнать себя. Она ничего не спрашивает, но я почти могу угадать ее мысли.
Мы выезжаем на пригорок, и вдали показывается какая-то небольшая деревенька. Цили говорит, что это Шуршины. Серпетис предлагает устроить передышку. Мигрис и рабрис намерены ехать дальше, и все взгляды устремляются на нас.
— Я хочу добраться до Асмы побыстрее, — говорю я.
Мигрису не нравится вызов в моем голосе, но он почтительно склоняет голову, поддерживая мое решение.
Он предлагает проехать через деревню, чтобы не терять времени. Дорога превращается в центральную улицу, которая заканчивается новой дорогой. Я пытаюсь отвлечь себя от размышлений, считая дома. Два, девять, дюжина, четыре дюжины. Шуршины — совсем небольшая деревня. Я вижу мельницу у ручья, деревенскую лавку, дом травника со связкой трав над дверью. Домики выстроились вдоль дороги, и деревенские могут вдоволь налюбоваться проезжающими мимо чужаками.
Только вот на улице особенно никого и не видно. В это время в Тмиру деревенские обычно заняты на полях. Готовят землю к зиме, собирают солому, поздние овощи, выкапывают головы ползуна — растения, которое, если его не заметить, за зиму протянет тонкие корешки по всему полю и весной не даст взойти ни единой травинке. Вдалеке мягко ржет лошадь, из ближайшего хлева отзывается корова. Все как обычно.
Две или три женщины стирают в ручье у мельницы белье, они поднимают головы, заметив всадников, но тут же опускают их, возвращаясь к работе. Им некогда любопытничать. Мальчишки в теплых корсах, а те, что поменьше, уже и в шапках, выбегают навстречу, стоят у края дороги, пожевывают сухие травинки,
