— Ты знаешь, как делают жемчуг?
Сергиевский недоуменно на нее воззрился.
— Пластмассовый? — переспросил с подозрением.
— Нет, настоящий. Ну, его же ракушки делают, — защебетала Ворона, так и сяк крутя в воздухе маленькими пальцами, — но одно дело искать ракушку, которая вдруг да сама себе жемчужинку завела, это ж еще когда найдешь, сколько ракушек пустых погубишь, а можно ракушку заставить сделать жемчужинку.
«О чем это она?!» — глаза Даниля мало-помалу лезли на лоб.
— Берут ракушку, — продолжала Воронецкая, — створки слегка разводят, тельце моллюска надрезают и вкладывают в разрез кусочек плоти другого моллюска. Все делается очень аккуратно, поэтому ракушка не умирает. Ее отпускают, она закрывается и начинает растить внутри себя жемчужину… То же самое Эрик Юрьевич сделал с вероятностными Вселенными.
Задумавшийся о жизни ракушек Даниль не сразу осознал последнюю фразу; а осознав, подпрыгнул на стуле и потрясенно уставился на Ворону.
— То есть как? — почти испуганно выдохнул он. — То есть…
— Где-то теперь вызревает мир-жемчужина, — мечтательно сказала Ворона, щелкая мышью. — Интересно, что выйдет?
— А… аномалия?
— Раскрытые створки ракушки. Они бы уже сомкнулись, но мы с Андреем Анатольевичем проставили вешки по каналу. У стфари там какие-то дипломатические проблемы, насколько я знаю, но они собираются вернуться к себе, через какое-то время, и Андрей Анатольевич решил, что мы все обеспечим… Ты ведь, кажется, знаком с кем-то из них?
— Да, — сказал Даниль. — Но… шапочно.
С тех пор как Ксе сел в кресло верховного жреца, он почти потерял с ним контакт. Жрец работал со стфари, занимался какими-то специфическими проблемами антропогенного сектора, был постоянно занят, да и приятельских отношений Даниль с ним завязать не успел. По чести сказать, все это его не особенно-то интересовало. Принимать благодарности он не хотел: не за что, сказать по совести, было его благодарить. Ну, потянул время… не выскочи Ворона на глаза Ящеру, история закончилась бы печально.
— Алиса Викторовна, — вполголоса сказал Даниль, — а вы знали?..
— Я не знала, что он уже занимается этим вплотную, — ответила Ворона, разглядывая один из графиков. — А идея… идея была давно. Смешно… — уголки ее рта нервно приподнялись. — Как-то они спорили с Андреем Анатольевичем, кажется, насчет роли кармахирургов в политике. Мы ведь, если вдуматься, жуткая сила… И Андрей спросил, не стремится ли Эрик, часом, к власти над миром. Тот говорит — мир несовершенен. «Будешь исправлять?» — спросил Андрей, а он сказал, что сделает лучше.
Даниль мрачновато хмыкнул.
— Представляю, какой мир он сделает…
— Хороший, — мгновенно ответила Ворона. — Я уверена. Лучше этого, — и добавила, опустив глаза: — Он же сказал.
Защита прошла гладко и как-то незаметно. Все знали, каким будет решение комиссии: работа в конечном итоге получилась более чем достойная, да и не бывало еще случая, чтобы человек, приглашенный в аспирантуру института тонкого тела, не получил степени. Другие правила действовали здесь и другие требования предъявлялись.
Даниль уволился из Минтэнерго и начал работать в МГИТТ.
В первый раз, в августе, получив на свое имя ключи от бывшей лаборатории Лаунхоффера, он целый день просидел в ней сложа руки — робость взяла, какой-то памятный трепет, будто он был музыкант, допущенный к скрипке Страдивари, или герой фантастического романа, взявший в руки волшебный меч. Лаборатория стала теперь пуста, совершенно пуста: больше не брезжили по углам, выглядывая из тонкого мира в плотный, загадочные создания, не жили в тенях странные вещи и сущности, появлявшиеся и пропадавшие по собственному желанию; по углам ждала только пустота, скучная, безопасная, и почему-то от этого делалось неуютно. Впрочем, старший преподаватель Сергиевский быстро привык — или решил, что привык.
Затянутый непривычными делами, он не сразу разобрался с наследством. Кажется, месяц прошел, прежде чем выдалась минута безделья, и Даниль, залюбопытствовав, полез рыться на жестких дисках стоявших в лаборатории компьютеров.
Поняв, что к чему, он разинул рот и укусил пальцы, не веря глазам: перед ним была сокровищница.
Лаунхоффер оставил все исходники.
Пальцы Даниля дрожали и соскальзывали с мыши, когда он открывал файл за файлом, не пытаясь еще вдумываться в методику и анализировать принципы действия — просто наслаждаясь сознанием, что все это больше не тайна. Никуда не денется; можно будет долго сидеть и с наслаждением разбираться, что и как делал гений. Схемы, программы, авторские наметки личного плана: сократить, добавить, исправить… переливчатый блеск сапфиров и диамантов, золота и мифрила. Свалившаяся как снег на голову информация заворожила Даниля, как завораживает страстного геймера новая, необыкновенная компьютерная игра. Он крутил в голове ту или иную тему днем и ночью, порой совершенно выпадая из реальности; взгляд его стал отстраненным, мимика — скупой. То, о чем разговаривали люди вокруг, прочие события, интересы, вся жизнь казалась пресной и блеклой по сравнению с тем, что рождалось и росло в данилевой голове.
Однажды он проснулся среди ночи со томительным чувством упущенного сна; сердце все еще гулко ёкало, но он поклялся бы, что сон не был кошмаром — такая дрожь рождается в груди тогда, когда видишь нечто невероятно прекрасное.
Даниль попил воды, умылся и включил ноутбук.
Он писал весь остаток ночи и весь следующий день, не разгибаясь. Потом отвлекся на несколько часов, обдумывая детали, и вновь засел за работу. Когда тело отказывало, он уничтожал его и пересоздавал свежим и отдохнувшим. Программа отняла у него неделю чистого времени и идеи нескольких лет, но он остался доволен ею. Зябкая, тянущая пустота отступила. Теперь в лаборатории время от времени появлялась гибкая молчаливая девушка, немного похожая на Аннаэр и совсем чуть-чуть — на Алису Викторовну. Облаченная в черное, потупив узкое ледяное лицо, она проплывала между ящиками с аппаратурой: наливала чай, переключала режимы генераторов, выносила пепельницу и заполняла за Даниля календарные планы.
Проносился по сумрачным коридорам МГИТТ доцент Сергиевский, в светлом летнем плаще, слишком легком для стоявших погод, со взглядом ясным и отрешенным, и на плече у него спала змея.
Но вскоре пустота осмелела и подобралась снова — она требовала заполнить себя, она не выносила собственного существования. Увлеченный разум одну за другой рождал идеи, отбрасывал, переиначивал, шлифовал, выпускал в мир. И оставленные в наследство программы уже казались пройденным этапом, вчерашним днем; Сергиевский разрабатывал системы куда сложнее и интересней, принципиально иные, более совершенные, лишенные недостатков, которые он теперь ясно видел в работах предшественника…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
