Трини села рядом с Искрой, а та наклонилась и поцеловала Старшую Амазонку в губы. Робин заерзала в кресле. Трини ей нравилась не больше, чем Стюарт. А может — и меньше. Просто не верилось, что тогда, двадцать лет назад, они какое-то время были любовницами. Теперь Трини была заодно с Искрой. Робин трудно было понять, насколько все это искренне. Искра явно никуда не ушла от своего страстного увлечения Сирокко. Робин не сомневалась, что причиной таких вот публичных выражений привязанности отчасти служит скрытое желание Искры насолить ей, Робин.
Робин помрачнела и отвернулась. О дивный новый мир!
Заполнялись и остальные кресла. Конел уселся на свое, отдельное, сиденье, в нескольких метрах позади трона Сирокко и чуть в стороне, откуда он мог следить за происходящим и одну за другой курить свои бесконечные сигары. Он никогда ничего не говорил, зато все слышал. Большая часть Совета понятия не имела, что за птица этот Конел. Робин знала, что он сам придумал для себя такой имидж. Ей даже показалось, что когда Конел выдвигал свое предложение, то стал вдруг похож на наемного убийцу. И сейчас, в облаках дыма, вид у него был предельно зловещий.
Сирокко скользнула на свой трон, затем съехала вниз по сиденью и положила ноги в черных сапожках на стол. В зубах у Феи была зажата незакуренная сигара.
— Все, ребята, поехали, — сказала она.
— Так что там тебе, Конел, инстинкт подсказывает? — поинтересовалась Сирокко.
— Инстинкт? — Конел подумал. — Уже лучше, Капитан. Ненамного, но лучше.
— Прошлый раз ты сомневался, что сработает.
— Каждый может ошибаться.
Сирокко внимательно на него посмотрела. Конел невозмутимо встретил ее взгляд.
Поначалу он чувствовал себя не в своей тарелке. В стороне от дел. Для всех находилась работа — только не для Конела. Ну да, конечно, шли разговоры о том, что он возглавит военно-воздушные силы, когда они появятся. Если вообще появятся. И Конел организовал Военно-Воздушный Резерв Беллинзоны. Когда хотели, они даже носили форму. Но на самолетах не летали. И еще какое-то время не собирались.
Тогда Конелу казалось, что его позабыли-позабросили, и он сильно от этого страдал. Но постепенно Конел сообразил, что если Робин была заменой Сирокко на посту мэра, когда та покидала город по своим загадочным надобностям, то он становился ее глазами и ушами.
Обязанности Конела были весьма неопределенны, что очень его устраивало. Все, что он делал, — это слонялся повсюду в различных обличьях. Никто, кроме членов Совета и нескольких больших шишек в полиции, и не подозревал, что Конел имеет какое-то отношение к руководству городом. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, и люди охотно с ним болтали. Все, что он слышал, передавалось Сирокко. У Конела не было компьютерных распечаток Искры. Не было у него и опыта и тщательно продуманных теорий Робин. Зато он знал кое-какие секреты.
— Что там за враки про черный рынок?
— Я согласен с Робин.
— Ты что, пытаешься меня уколоть или как? Я тоже с ней согласна. Но от тебя, Конел, мне не теории требуются. От тебя мне нужно узнать, что там на самом деле.
Конела немного удивила ее реакция. Приглядевшись внимательно, он заметил, что Сирокко не на шутку устала.
— Черный рынок — не такая страшная проблема, как Искра ее малюет. Товаров там не так много, да и цены очень высоки.
— А это означает, — сказала Сирокко, — что очень мало продовольствия уходит с пристаней и что у нас по-прежнему есть дефицит. Стало быть, дефицит реален.
— Голодать никто не собирается. Но очень много народу хочет, чтобы опять падала манна.
Сирокко немного подумала.
— А что там насчет доллара? Конел рассмеялся:
— Ходят слухи, что из долларов выходят классные кофейные фильтры. Возьми штук пять-десять, а когда все прокрутишь, бурые пятна будут кое-чего стоить. Еще с этих бумажек очень удобно кокаин нюхать.
— Короче, макулатура.
— Дело в том законе, про который толковала Искра. Робин сказала, это значит, что плохие деньги вытесняют хорошие деньги.
— Нет, — возразила Сирокко. — Именно так золотые монеты загоняются в чулки и матрасы. Люди припасают то, что имеет твердую цену, и тратят то, что подвержено инфляции.
— Пусть так. Еще я не думаю, что с проблемой образования обстоит все так скверно, как заключили сегодня вечером. Верно, некоторое возмущение есть. Но большинство здешнего народу либо вообще учили английский, либо знают его достаточно, чтобы как-то перетащиться. А на самом деле раздражает только одно — что от них требуют учиться шибко правильному английскому.
— Что ты предлагаешь?
— Понизить требования, предъявляемые к грамотному человеку. Выпускать людей из школы, когда они смогут прочесть рекламный плакат, и не долбить им мозги всякими перфектными наклонениями. Конечно, от парня, который явился сюда неграмотным, да и сейчас читатель не ахти...
— Хватит, Конел. — Сирокко пожевала костяшку пальца. — Ты прав. Можно позволить неанглоязычным взрослым обходиться гибридом. Их дети узнают больше. Не следовало мне так давить.
— Все мы не без греха.
— Ну-ну, нечего. Что ты еще узнал?
— Большинство предпочитает бартер. Я бы сказал, процентов шестьдесят всех сделок в городе проходят по бартеру. Но набирает силу еще одна валюта. Спирт. Пиво здесь давно пьют. Вино действительно становится сносным, но почти всякий раз я не могу разобрать, из чего оно сделано, — скорее всего я просто и знать не хочу. Но теперь все больше крепкого товару.
— Спирт, говоришь, гонят? Вот это меня тревожит.
— Меня тоже. Ведь сбывают и метанол. Уже есть ослепшие.
Сирокко вздохнула:
— Что, нужен еще закон?
— Запрет на самогоноварение? — Конел нахмурился и покачал головой. — Тут я применяю твое золотое правило. Минимум закона на исправление непорядка. Вместо запрета на хорошее спиртное — что, поверь мне, в Беллинзоне просто нелепость — лишь запрет на продажу отравы.
— Не выйдет. Нет, раз его уже используют вместо денег. Если товар проходит столько рук, как ты узнаешь, откуда он взялся?
— Есть такое дело, — признал Конел. — Даже добросовестные винокурни пользуются такими этикетками, которые ничего не стоит подделать... а народ смывает их теплой водичкой, и...
— Это не самая лучшая валюта, — сказала Сирокко. — Думаю, полезней всего начать с общественной разъяснительной кампании. Я вообще-то мало что смыслю в метаноле. Разве его так трудно отличить? Скажем, по запаху?
— Сомневаюсь. Сначала придется как-то убрать вонь примесей.
Некоторое время они думали молча. Конел склонен был оставить все как есть. Он не верил в то, что людей можно защитить от них самих. Его личным решением было пить только из запечатанных бутылок, которые он брал прямо из рук достойного доверия самогонщика. Ему казалось, что и все остальные должны делать точно так же. Но, может статься, и впрямь нужен закон?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
