распутывать как оно все устроено. <…> В обращение с софией, автоматом мира, входит не
копание в ней. Оставьте, черт возьми, эту вещь в покое. Что нас по-честному только и касается, это славно-скверно, да-нет, хорошо-плохо; это одно важно и это одно должно быть важно, разобрать, что хорошо, что плохо»[58].
Совет хорош. Автоматика повседневности сторонится хладнокровного аналитического размонтирования – это занятие специальное, факультативное. И впрямь, – разобрать, рассудить и разложить все наличное по некоему, заранее предположенному порядку, это, в первую очередь, работа людей науки и, отчасти, философов. Здесь они, что называется, дома. Эта работа требует специальных, именно распутывающих, умений. А вот в нерефлексивных, нерассуждающих сообществах таких сосредоточенных «копаний» в замесе «хорошо-плохо-славно-гадко» инстинктивно сторонятся, держатся от них поодаль. Мало того, – подобного рода обыкновения естественно оседают в языке как среде человеческого осуществления. Язык держит их крепко и памятливо. Поэтому дискурсы крестьянской жизни лишь изредка, стеснительно, кое-как, – и, как правило, вынужденно, то есть когда сельских людей об этом специально и настойчиво расспрашивают, – пробуют разместить в своих естественных форматах сколько-нибудь развернутый разбор причин и факторов «скверности» либо «славности» крестьянского повседневного существования. В повседневных разговорах от таких «аналитических» процедур смущенно отнекиваются. Не случайно названия подобного рода говорений не лишены негативной коннотации – «рассусоливать», «растабарывать…». Наблюдаемое отталкивание, конечно, не беззаботность и не равнодушие. Это – знак врожденной терпеливости и привычной нечувствительности к черно-белой житейской чересполосице. Это и след индукции, наведенной на мир крестьянского слова естественной уложенностью циклического земледельческого бытия, изначальной элементарной справностью порядка вещей и трудов, внезапное взламывание которых, – коллективизация, лимитирование домашнего хозяйства, сселение «неперспективок» – настоящая жизненная драма. Это, конечно, и опасение в очередной раз «нарваться на грубость» власти, это избегание заносчивой, не допускающей прекословий, распорядительности, пренебрежительного самодурства, – того, что в греческой мифологии обозначалось словом hybris («наглость, своеволие, нахальство, дерзость, бесчинство»).
Соответствующие предустановления систематически проявляются и в крестьянской пословичной афористике: «От добра добра не ищут», «Не буди лихо, пока оно тихо», «Кто меньше толкует, тот меньше тоскует». И – пушкинское, услышанное из народных пространств: «Воды глубокие / Плавно текут. / Люди премудрые / Тихо живут». Подобного рода настроение широко разлито и в дискурсах корневых крестьянских миров, тех сельских сообществ, в которых еще жива память о деревенской общине, когда в систематическом заводе были и сельские сходы, и послеуборочные заботы о содержании и наполненности страховых мирских амбаров, и общие работы по чистке речек, родников, окрестных лесов, и удобрение сенокосов, и ежегодное обихаживание оврагов, ненадлежащих обрывов и опасных своей крутизной склонов. И эти «хорошо-плохо», «славно-скверно» фигурировали в крестьянских мирах не как восторги, сетования, злоречия, а как события, факты, поступки, дела. Как молчаливо, согласно принятые сгущения и слои бытия, образующие цельность мира.
Перейдет ли все это в будущие крестьянские миры? Или же это знак безвозвратно минувшей жизни? Умолкают ли один за другим дискурсивно настроенные на традиционный речевой лад «голоса снизу», вытесняясь нынешней, сплошь поливалентно-ловкой и пресной скороговоркой? Ведь если суммировать выводы ряда ученых (демографов, социальных географов, специалистов по социологии села), если обратиться к собственным наблюдениям, то можно убедиться, что сегодняшняя деревня как пространство традиционного крестьянского природопользования постепенно исчезает. На ее место приходят новые формы ведения хозяйства. Поднимаются и вырастают новые люди, появляются новые хозяйственно-экономические практики. Соответственно – возникают и выговариваются новые дискурсивные практики, демонстрация части из которых вошла в состав этой книжки. По всей видимости, сегодняшняя деревня достаточно быстро становится областью перелома социального времени, местом перестройки и смены пространств повседневного существования. Этот процесс идет весьма противоречиво. И здесь важно видеть, и фиксировать не только некие закономерные, объективные параметры этого процесса, но и улавливать его промежуточные, летучие стадии. Поэтому очень важны и интересны свидетельства людей, к этим процессам причастных, эти процессы наблюдающих и пробующих уложить их в некую социально-историческую логику. Поэтому здесь, в порядке заключения и, одновременно, для возможного нового исследовательского старта, я хочу привести краткую запись моего недавнего разговора с одним из чиновников Департамента сельского хозяйства Белгородской области – человеком информированным и проницательным. Он является одним из организаторов программы возрождения и прогресса местного села. Поэтому он много ездит по районам этого благодатного края, много видит и понимает. В какой-то момент нашей с ним беседы я понял, что его оценки и мнения весьма наглядно схватывают существо той противоречивой ситуации, которая складывается в нынешней, по сути, угасающей традиционной деревне. Эти оценки, как мне кажется, проливают дополнительный свет и на тот обзор эволюции крестьянских дискурсивных практик, который я постарался представить на этих страницах.
Итак, вот этот небольшой разговор. «У нас на Белгородчине – народ ох какой не простой. Иногда присматриваешься к нему и замечаешь – вот, стоит он, улыбается. Мол, у нас все прекрасно и замечательно. А позади его хата догорает. Ну, образно выражаясь. А ему – все хорошо! Знаете, у меня есть моя собственная, личная теория по поводу того, кто он такой – современный новый крестьянин? В частности, кто такой фермер? Теория, я вам скажу, спорная и достаточно опасная. Одним словом, не одобряют ее здесь. Но, тем не менее, теория следующая. По сути дела, сегодняшние фермеры, – и те, которые работают уверенно, и те, которые работают неуверенно, но не собираются это свое фермерство бросать – они, по существу, люди абсолютно асоциальные. У меня такое устойчивое впечатление. Вот, смотришь на такого фермера и думаешь, – даже учась в школе, он, если и принимал участие в общешкольной жизни, но тем не менее всегда держался особняком. Смотришь на этого фермера – он и во взрослом своем состоянии никакого участия в общественной жизни – неважно, хорошей жизни или плохой, не принимает. Он ссылается на то, что он вечно занят. А более глубоко копнешь, внимательно вникнешь – нет, не занят он! Просто он понимает, что ему надо бы для приличия быть с народом! Но ему не в пример приятнее, комфортнее, когда он один. Если его приглашаешь на мероприятие, он отнекивается. Он отпирается и не хочет. Он лучше поедет на поле, он лучше будет стоять и смотреть на это свое поле. И не поедет на земское какое-нибудь собрание. Где много народу. Где надо с народом быть. И вот таких, асоциальных людей, – изгоев, одиночек, которым в свое время крепко досталось от общества, немало. И смысл их жизни, как мне кажется, в противостоянии, в сопротивлении. И они живут сейчас назло обществу, наперекор ему. И вся жизнь их построена на преодолении препятствий. И их нравственное кредо,
