А потом наступила среда, день рождения Громова. В этот день мы работали до двух, а потом, как выражалась Светочка, наступало время «официальной пьянки». И на эту пьянку Максим Петрович привёз кучу алкоголя и продуктов, часть из которых свалил у себя в комнате, а вторую – запихал в холодильник. На количество спиртного и съестного мне было страшно смотреть.
На продукты и выпивку Громов не поскупился. Столы в переговорных – трех смежных комнатах для встреч редакторов с авторами – просто ломились. На моей памяти такое было лишь однажды – когда справляли 60-летие Королёва.
И ровно в два часа дня началось то, ради чего многие сегодня пришли на работу, – «официальная пьянка». Тосты, поздравления, целования-обнимания… Я никак не могла осилить даже один бокал шампанского, глядя, как странно похудевший и осунувшийся Громов стоически выдерживает потоки лести, льющиеся со всех сторон.
– Наталья Владимировна, а что же вы! – воскликнул вдруг кто-то. – Что же вы не поздравите своего начальника?!
Я посмотрела на того, кто так настойчиво просил меня высказаться. Молотов. И в глазах у него – колючки. Что ж, этого следовало ожидать.
Все замолчали. Я вздохнула. Так было всегда, ещё со школы. Когда я начинала говорить, все непроизвольно замолкали. И я до сих пор не могла понять, в чём причина такого внимания.
Но я не видела никого, кроме Громова. Он смотрел на меня совершенно… равнодушно, лишь с лёгкой улыбкой на губах. Я до боли в костяшках пальцев сжала бокал с шампанским.
– С удовольствием. Хотя я не очень хорошо умею произносить тосты, поэтому буду краткой. Максим Петрович, здоровья вам и всем вашим близким. Терпения и спокойствия на нашей нервной работе.
Послышались осторожные смешки.
– И успехов во всех начинаниях, – я салютовала бокалом, показывая этим, что закончила. Со всех сторон раздались радостные крики, Громов, кажется, поблагодарил меня, но я уже ничего не слышала. Подождав несколько минут, я осторожно поставила бокал на стол и вышла из переговорной.
В нашем со Светочкой кабинете было на удивление тихо. Звуки «официальной пьянки» сюда не долетали. Я подошла к окну и открыла его.
Шёл дождь. Листья на деревьях ещё были зелёными, но на улице уже пахло осенью. Это был лёгкий, пряно-сладкий запах, «запах старения», как говорила моя мама. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как уходят дурные мысли, тревоги, боль. Там, на этом празднике жизни, мне не было места.
Да и видеть равнодушного Максима Петровича с некоторых пор стало выше моих сил.
– Наташа.
Я вздрогнула, услышав этот голос. Как я умудрилась не заметить, что он зашёл в кабинет?
Я обернулась. Громов стоял недалеко от двери. И он больше не выглядел равнодушным или отрешённым. В его глазах я увидела беспокойство. Но… что за странности?
– Почему ты ушла?
Я вздохнула. Неужели он пришёл только затем, чтобы узнать, почему я ушла из-за праздничного стола?
– Вы сердитесь? – выдохнула я, почти не подумав, что говорю.
Максим Петрович непонимающе посмотрел на меня.
– Нет. Я просто хотел узнать, что случилось, почему ты не хочешь быть вместе со всеми?
– Я не об этом. Я… я хотела узнать… Вы сердитесь, что я взяла отпуск на весь август?
Несколько секунд Громов просто смотрел на меня. Его глаза ничего не выражали. А потом он отвёл взгляд.
– Если я и сержусь, то только на себя, – чуть слышно ответил он.
– Но… В тот день, когда я вернулась… Вы так смотрели на меня! И потом, все эти дни… Почему вы меня игнорировали?
Я с удивлением услышала в своём голосе всё, что испытала за это время – обиду, непонимание, горечь, разочарование. На последнем слове мой голос задрожал.
И тогда Максим Петрович поднял голову. Он смотрел на меня со странным удивлением, смешанным с недоверием и страхом.
А потом мы одновременно сделали несколько шагов навстречу друг другу. И я оказалась в его объятиях. В тот момент я почувствовала такое облегчение, словно только что по меньшей мере излечилась от очень тяжёлой болезни. Слёзы брызнули из глаз.
Громов прижимал меня к себе очень нежно и бережно. Я чувствовала, как он целует меня в макушку, зарывается носом в волосы…
– Прости, я смотрел на тебя так, потому что очень хотел обнять, но не смел. Всё это время я себе места не находил. Я ведь понимал, что ты очень обиделась на меня. Верно?
Он приподнял моё лицо и посмотрел в глаза. Я кивнула.
– Почему вы даже не попрощались? – еле слышно спросила я.
Максим Петрович вздохнул.
– Потому что дурак, – резко сказал он. – Дурнее меня ещё поискать. Мне пришлось уехать срочно, у Лены возникли проблемы во время отпуска. И я решил, что так будет лучше для всех. Подумал – ты обидишься, а я потом буду обращаться с тобой холодно и отстранённо… А ты возьми и исчезни из моей жизни на месяц! И когда ты вернулась, я решил придерживаться своего плана. Но, как видишь, выдержал только три дня. Прости.
