Читаем без скачивания Черная Пасть - Павел Карпов

...Говорили о разном. Больше о литературе. Не могу до сих пор ничем объяснить, но этот последний наш задушевный разговор чем-то очень напоминал первый, во время войны, в Ашхабаде. Между ними прошло... пятнадцать накалистых лет. И вот мы снова без деланной последовательности, но чутко понимая друг друга, говорим о близком.

- О Луговском читали? - спросил я Олешу.

- Что именно?

- Стихотворение Юрия Гордиенко... Старому поэту... Того Гордиенко, которого вы во время туркменской декады сравнили с Одоевским. Помните?..

- Знаю я его. И за стихами слежу, но этого - не читал. Чем оно примечательно?

Я на память прочел несколько строк из этого стиха о Владимире Александровиче Луговском Стихотворение Юрий Карлович слушал внимательно, с интересом и оно ему, кажется, понравилось. Ободренный вниманием, я начал рассказывать необыкновенную историю этого поэтического произведения, доставившего людям немало хлопот и даже обид...

...В 1957 году зачинался альманах "Ашхабад", и мы принялись собирать для первого номера наиболее стоящие, интересные произведения. Обратились за помощью к своим московским друзьям. На этот зов охотно откликнулись Николай Тихонов, Владимир Козин, Георгий Санников, Арсений Тарковский... прислал свои стихи и переводы' туркменских поэтов Владимир Луговской. И вскоре в нашу редакцию пришло письмо от Юрия Гордиенко, к которому было приложено только что написанное им стихотворение "Старому поэту".

Как могло родиться такое?..

Этот вопрос задавали потом многие. Стихотворение было ладно сработано, искренне, имело прямое посвящение Владимиру Луговскому... Но посвящение это было посмертным, а поэт-то был жив и здоров. Многих это стихотворение смущало и даже печалило. Наш друг Юрий Гордиенко казался в чем-то неправым... Споры и пересуды по этому поводу длились несколько дней. Закончиться этим спорам не было суждено. И судьба стихотворения решилась самым роковым и неожиданным образом... Из Москвы ночью в Ашхабад пришло известие о смерти Владимира Луговского... И удивительно -все потом стало именно так или почти так, как это описано в преждевременном, но в общем-то интересном, зрелом стихотворении Юрия Гордиенко.

Рассказывая об этом Олеше, я упомянул и другое: как Владимир Александрович Луговской отнесся к этому довольно странному и редкостному творению своего московского собрата. Мне довелось позже узнать про это от подруги В. А. Луговского, приезжавшей не раз в Ашхабад, Елены Леонидовны Быковой-Луговской. Стихотворение Ю. Гордиенко "Старому поэту" к В. А. Луговскому попало в рукописном виде. Он взял его с собой в Крым и долго не читал, ни в дороге, ни в Ялте, где отдыхал. Прочесть решил почему-то в Семеизе, куда ездил незадолго до смерти. Прочел и сказал:

- Я не знаю другого случая, когда бы так писал русский поэт... Это не обидно, - но - страшно и требует личного разговора...

Такого разговора у В. А. Луговского с автором стиха не состоялось. Владимир Александрович через два дня ушел из жизни, а его бунтарское сердце упокоили в ялтинской скале, как это наказал поэт своим друзьям. Сам В. А. Луговской, как известно, похоронен в Москве, на Новодевичьем...

Всю эту почти невероятную и трогательную историю Олеша выслушал молча, сидя за рабочим столом. Когда я замолчал, Юрий Карлович словно очнулся от забытья, схватил карандаш и постучал им по валику машинки.

- Оля, послушай, пожалуйста, о чем он рассказывает!.. Стихи о Луговском. Я понимаю старого ворчуна, и Гордиенко тоже... Он имел право так писать о большом человеке. - Олеша встал и для чего-то убрал со столика все бумаги, оставив на виду лишь карандаш. - Писать он мог, но надо ли было в печать посылать?.. Не все написанное ко времени годится. Для меня это - вопрос вопросов. Я пишу, пишу... и больше для себя!

Ольга Густавовна, оказывается, слышала весь наш разговор и он оказал на нее самое благотворное влияние. Хозяйка дома заметно подобрела, предложила мне раздеться и даже сама повесила пальто, а потом любезно приготовила крепкого кофе...

Теперь мы сидели с Юрием Карловичем рядом на кушетке и неторопливо пили терпкий напиток. Я очень явственно помню и другое бурное завихрение в нашем разговоре. Заметив у Олеши интерес к нашему новому альманаху "Ашхабад", я от имени всех друзей попросил его сделать что-либо в ближайший номер.

- Новое издание - это всегда праздник! - сказал Олеша и вдруг игриво прищелкнул пальцами. - Дураком я был бы, не урвав у вас тыщенки две!.. - Громче всех этой простоватой шутке рассмеялся сам же Олеша, никогда не искавший выгоды в своем литературном труде. Он любил похваляться своей главной литературной выгодой в жизни: при награждении видных литераторов, Олеше... простили долг в Литфонде.

- Урву! - с улыбкой повторил Юрий Карлович. - И непременно тыщенки две! Это - звучит!..

Он стал расспрашивать об альманахе и возможностях его перехода на права журнала, об авторах, новых произведениях туркменских писателей, их переводах на русский...

Зашел разговор об очерке. Для каждого издания это один из острейших вопросов. Я посетовал, что находятся у нас литераторы, которые откровенно или скрыто настроены против сюжетных очерков, частенько называя их "облегченными или комолыми" рассказами. Мне хотелось узнать мнение Олеши; очерк я всегда любил и считал, что он может быть - как глубоким социальным, экономическим исследованием, так и, острым событийным явлением, выражением самобытного характера или отражением драматичного, жизненного конфликта, описанного с новеллистической стройностью и художественным умыслом... сюжетно и драматично. Примерно в таких энергических и, быть может, спорных словесах я и выражал Олеше свою точку зрения.

- Втягиваете меня в свой спор? - горячо поддержал разговор Олеша. - Говорю совершенно серьезно, что "Кармен" Мериме я считаю отличным очерком. Это не принижает "Кармен". И я не раз думал об этом. А что сказать про "Ат-Даван" Короленко!.. Это одна из лучших новелл мировой литературы, хотя автор считал ее очерком. В споре об очерке - я на вашей стороне. Написать об этом для "Ашхабада"? Подумаю. Честно говоря, очень хочется написать. Горький говорил, что очерк граничит с исследованием и рассказом... Возможно, что это и так. Вот о "границах" очерка и следует потолковать. И не надо забывать о "Кармен"...

* * *

...В дни Третьего писательского съезда Олеша сидел дома. Я застал его одного... Юрий Карлович был в наглаженном костюме, при галстуке. Сначала я думал, что Олеша собрался уходить из дома, но оказалось - он ждал какую-то особу из Мосфильма для работы над киносценарием.

- Старый чудак принарядился для встречи! - говорил Олеша, ежеминутно оглядывая себя в зеркало. - Предстоит редакция не только сценария, но и моей внешности. У меня сегодня - прием!

После недолгого разговора, в котором главным была какая-то недосказанность, Олеша спросил:

- На съезде будешь?

- Да, у меня гостевой билет...

Юрий Олеша прислушался к шагам за дверью, порывисто встал с кушетки, но шли не к нему: спешили на более верхние этажей...

- На первом съезде мне приходилось от самого Горького отбиваться, а теперь вот никто не тревожит... Видно, мне приписан полный покой. Провожу девицу из Мосфильма и улягусь...

Никто к нему не пришел и он вызвался проводить меня. Далеко отлучиться из дома Юрий Карлович не рискнул, только до Пятницкой. Он хмурился, разговаривал рассеянно и спрашивал у прохожих время. Возле винного, безлюдного в этот час магазинчика, в котором отпускалось в розлив, не сговариваясь, мы остановились.

- Зайдешь? - спросил Юрий Карлович. - У меня сухой закон.

Зашли больше ради уважения к былому, чем из-за потребности. И это было последнее вино, выпитое вместе с Юрием Олешей. Он сам заказал белый портвейн... Мне - два стакана. Себе - один. И три шоколадных конфетки в синем...

В памяти осталась какая-то загадочная, тихая улыбка на лице Юрия Олеши, и его медленная, шаркающая поступь по Пятницкой. После дождя на улице было шумно и весело. Олеша еще раз спросил у прохожего время и сказал, обходя мутную лужицу на углу, у трамвайного поворота:

- Съезд уже начался!..

* * *

...После заключительного заседания участники съезда возлагали огромный венок к Мавзолею. Через двор Кремля мы шли вместе с Сергеем Смирновым и еще одним, приезжим поэтом. Я осмелился напомнить Сергею Васильевичу про Олешу.

- Виноват, пожалуй, я! - сожалеючи сказал он. - Списки у меня были...

С Красной площади мы уходили вместе с Юрием Гор-диенко. И опять говорили о нем...

- Разыскать бы его сейчас! - воскликнул с надеждой Гордиенко.-Побыть с ним - это праздник!..

- Он или дома, или в "Национале", - высказал я предположение.

- Берешься найти Олешу?

- Постараюсь...

- Приглашай его ко мне. Если согласится, дай знать по телефону. - Юрий Гордиенко льстил себя надеждой увидеть Олешу у себя в гостях, в Руновском переулке и заспешил домой.