Читаем без скачивания Могикане Парижа - Александр Дюма

– Это не ваше дело. – отвечал генерал. – Это касается судьи более справедливого и строгого, чем ты, судьи, которому лучше известно, как и что произошло. Этот судья – Бог.

– Вы правы, дядя, – сказал молодой человек, вставая и протягивая руку дяде. – Я не заикнусь о том, что слышал от вас.

– Честное слово благородного человека?

– Честное слово!

– Ну, поцелуй меня, так как, несмотря на то, что ты сын разбойника, я верю твоему слову, как поверил бы… поверил бы слову твоего разбойника-отца.

Художник бросился на шею дяде, потом взял шляпу и поспешно вышел.

Он задыхался.

XI. Визит на Кишечную улицу

На следующий день, к несчастью, у Петрюса не было сеанса, и потому, не зная, как убить время, он предложил друзьям своим то увеселение, с которого начинается наш рассказ.

Мы были свидетелями начала шумного пиршества, после чего в пятом часу утра веселая компания начала расходиться: Людовик в сопровождении Шант-Лиля и ее подруг, а Петрюс прямо домой, на улицу Уэст Читатель помнит, что на приглашение Людовика не покидать веселого общества Петрюс ответил, что у него назначен сеанс. Сеанс этот был назначен ровно на час дня.

Вернувшись к себе, Петрюс попробовал было заснуть. Но под влиянием одиночества и тишины им опять овладело страшное беспокойство и негодование. Тысячи проектов вертелись в его голове, но ни на одном из них он не остановился. По мере того, как они сменялись, он находил их все более и более неприменимыми. Он не заметил, как пробило девять часов. Но возбуждение его не давало ему силы ждать дольше.

Он встал и вышел. Но зачем?

Почему игрок, потеряв все состояние, в надежде отыграться с нетерпением ждет возможности спуститься в ту бездну, где, может быть, вслед за его состоянием пропадет и его честь?

Петрюс, несчастный игрок, имевший единственную ставку – сердце свое – поставил его на карту… И проиграл.

Он шел как человек, не понимающий, куда идет, зачем идет, то ускоряя шаг, то без всякой причины останавливаясь. Так он пришел с улицы Монпарнас на улицу Плюме, миновал отель маршала Ламот Гудана, опять вернулся на улицу Монпарнас, с которой начал свою прогулку.

Тут он вошел в кафе, спросил чашку черного кофе и попробовал развеять свое дурное настроение журналами. Журналами! Но какое ему было дело до последних событий в Европе? Он одного понять не мог: зачем так много перепачкано бумаги, чтобы сообщить так мало интересного?

За чашкой кофе и перелистыванием пяти-шести журналов Петрюс провел часа два.

Когда на Башне Инвалидов пробило одиннадцать часов, он вышел из кафе и пошел бродить без цели. Для того, чтобы время ему казалось не таким долгим, Петрюс решил назначить себе определенное расстояние, преодолев которое, он мог убить хотя бы час.

Но куда идти?

Дела у него никакого не было, кроме сеанса в отеле маршала Ламот Гудана. Следовательно, у него оставалось свободного времени около двух часов.

Вдруг ему вспомнилась история о фее Карите, рассказанная Пчелкой.

Он понял цель. Пройти от Башни Инвалидов до Кишечной улицы значило совершить целое путешествие.

Петрюс поднялся к бульварам, прошел одну за другой несколько улиц и наконец очутился в том районе, куда направлялся.

Молодой человек не знал номера дома, который разыскивал, но так как улица состояла всего из какой-нибудь дюжины домов, то он и стал спрашивать в каждом из них, не живет ли тут тряпичница.

В доме № 11 он не мог спросить, потому что не видел никого, к кому можно было обратиться с вопросом, но в темноте коридора и в крутой лестнице он нашел сходство с описанием, сделанным Пчелкой.

Пройдя длинную, грязную лестницу, он очутился перед низкой дверью, запертой изнутри.

Он постучался не без колебания. Несмотря на слышанное им подробное описание этого жилища, ему казалось невероятным, чтобы в подобном чулане могло жить человеческое существо. Но как только стук его был услышан, изнутри раздался неистовый лай собак.

На этот раз Петрюс уверился, что не ошибся.

Посреди шума и лая послышался детский, тихий и мелодичный голосок:

– Кто там?

Назвав свою фамилию, Петрюс ничего не объяснил бы этим, и потому ему пришло в голову воспользоваться именем Регины как солидной рекомендацией.

– Я – посланник от феи Кариты.

Рождественская Роза – это была она – радостно вскрикнула и бросилась к двери.

Отворив дверь, она очутилась лицом к лицу с художником, которого вовсе не знала.

Петрюс, напротив, тотчас же узнал ее.

– Вы Рождественская Роза? – спросил он.

Одним взглядом – взглядом художника – он объял всю открывшуюся его глазам картину: на первом плане, подле него, стояла маленькая девочка в холщовом платье, подпоясанном вокруг талии витым поясом, с босыми ногами и красным платком на голове; на втором плане на перекладине сидела ворона; наконец, в глубине чердака, в углу – головы собак, еще не освоившихся с незнакомым посетителем и потому лаявших, ворчавших и щетинившихся.

Пчелка не могла вернее очертить эту картину.

На вопрос Петрюса: «Вы Рождественская Роза?» – девочка ответила:

– Да, сударь. Вас прислала принцесса?

– То есть, дитя мое, – сказал художник, глядя на выразительное личико девочки, – я пришел для того, чтобы с вашей помощью иметь возможность сделать маленький подарок принцессе.

– Подарок принцессе? О, с радостью, если только это доставит ей удовольствие… Какой же?

– Я художник, дитя мое, и хотел бы написать с вас портрет.

– Портрет? Как это странно. Вы – уже четвертый художник, желающий писать мой портрет. А я вовсе не так хороша.

– Напротив, дитя мое, вы прелестны!

Девочка опустила голову.

– Я знаю, как я выгляжу, – сказала она, – у меня есть зеркало.

И она указала художнику на осколок зеркала, найденный на улице тряпичницей.

– Что же вы ответите? – спросил Петрюс. – Хотите вы, чтобы я написал ваш портрет?

– Конечно, – отвечала девочка, – но я не могу обещать: это зависит от Броканты.

– Что она ответила тем художникам?

– Она отказала всем трем.

– Не знаете вы почему?

– Не знаю.

– А мне, вы думаете, она тоже откажет?

– Право, я не знаю… Может быть, и согласится, если принцесса замолвит слово.

– Но я не могу обратиться с этой просьбой к принцессе: я хочу сделать ей сюрприз.

– Это правда?

– Но, позвольте, если б я предложил ей деньги?

– Ей уже предлагали.

– И она отказала?

– Да.

– Я бы дал двадцать франков за сеанс, пусть только согласится приводить вас часа на два в мою мастерскую.

– Она откажет.

– Что же делать?

– Право, не знаю.

– Где она?

– Она ушла искать квартиру.

– Вы оставите этот чердак?

– Да, г-н Сальватор этого желает.

– Какой это г-н Сальватор? – спросил Петрюс, удивляясь, что слышит имя своего ночного товарища.

– Вы не знаете г-на Сальватора?

– Вы говорите о комиссионере?

– Именно. Это мой добрый друг. Он так заботится о моем здоровье, доставляет мне все необходимое.

– А если бы г-н Сальватор пожелал написать с вас портрет, согласилась бы Броканта на это?

– Она сделает все, чего пожелает г-н Сальватор.

– Следовательно, мне всего лучше обратиться к г-ну Сальватору?

– Это – самый верный путь.

Петрюс посмотрел на часы: было ровно двенадцать.

– Мы обо всем этом условимся с г-ном Сальватором.

– Хорошо, – сказала Роза. – О! Если только г-н Сальватор согласится, старуха не посмеет противоречить.

– И отлично. Я вам говорю, что, кроме того, она будет хорошо вознаграждена.

Роза сделала движение губами, ясно говорившее: «На нее совсем не это подействует».

– А вы, – спросил Петрюс, – что вы позволите вам подарить за это?

– О! Подарите мне большой кусок красной или голубой шелковой материи с золотым позументом.

Роза, точно цыганка, очень любила яркие цвета и золотые украшения.

– Вы все это получите, – сказал Петрюс.

Он сделал шаг к двери.

– Постойте, – остановила его девочка. – Вы не скажете, конечно, что знаете меня?

– Кому?

– Броканте.

– Нет.

– Вы не говорите даже, что видели меня.

– Это почему же?

– Она будет бранить меня за то, что я во время ее отсутствия отворила дверь.

– Если бы вы даже оправдались тем, что я приходил по поручению волшебницы Кариты?

– Этого ей совсем не следует говорить: она стала бы просить у нее деньги, а я не хочу, чтобы мой портрет был продан волшебнице; я хочу, чтоб она получила его в подарок.

– Хорошо, дитя мое, – ни слова!

Роза улыбнулась своей прелестной, но грустной улыбкой и приложила палец к губам. Этот жест означал, что она будет нема, как рыба.

Петрюс вышел, дружески кивнув головой маленькой девочке, и слышал, как она загремела задвижкой.

XII. У художников искусству служит все

Когда Петрюс подходил к дверям отеля маршала Ламот Гудана, было час без четверти. Он смело мог уже идти на сеанс. Приход его на четверть часа раньше мог быть истолкован как внимательная точность с его стороны, а не как нескромность. Но едва он сделал несколько шагов по двору, как швейцар остановил его, говоря, что мадемуазель де Ламот Гудан уехала с утра и неизвестно, когда возвратится.