— Тогда вам, знаете ли, не понять, — мягко сказал он. — Вы не сердитесь, пожалуйста, но право… Это, знаете ли, довольно специальные вещи.
— А кто вы, простите, по профессии? — спросил я. Я чувствовал себя оскорбленным.
— Я библиотекарь, — сказал он. — Мне пришлось стать библиотекарем. Это, знаете ли, самое безопасное.
„Да уж, — подумал я. — Симеонова-Тян-Шанского из тебя бы не вышло“.
— Пожалуй, рискну на такси, — сказал он вдруг решительно. — В крайнем случае, пострадают двое.
— Да зачем же обязательно пострадают? — снисходительно удивился я. — Сотни тысяч людей ездят и на такси, и на автобусах, и на поездах…
— Люди людям рознь, — сказал он. — И потом… крушения все-таки бывают. Вероятность крушения сравнительно мала, но, знаете ли, отлична от нуля даже для обыкновенного человека.—
И он снова повторил: — Это вам, знаете ли, не ночная радуга.
— Опять ночная радуга, — сказал я. — Ничего не понимаю.
— Сколько раз в жизни вы видели ночную радугу? — спросил он.
— Ни разу, — ответил я. — Сегодня впервые.
— Ну вот, — сказал он. — А я видел ночную радугу больше ста раз. Точнее сказать не могу, но дома у меня есть картотечка, И можно, знаете ли… — Он замолчал.
Я попробовал привести в порядок свои мысли и затем спросил его, не синоптик-любитель ли он.
— Нет, — ответил он. — Синоптик-любитель, знаете ли, любит редкие явления, а со мной наоборот, редкие явления любят меня. — Он помолчал и добавил: — Да, это я, пожалуй, точно выразился. Я не люблю редких явлений, но редкие явления любят меня!
Я снова признался, что решительно ничего не понимаю.
Тогда, может быть, рассказать вам? — задумчиво проговорил он. — Все-таки вы журналист, знаток, знаете ли, человеческих душ… Может быть, вы даже поможете мне. Хотя вы, наверное, не поверите.
— Поверю, — пообещал я. Мне было действительно очень интересно, как развязывается этот узел из ночных радуг и крушений поездов.
— Это началось еще в детстве, — сказал он. — Я начал учиться играть на скрипке и разбил четыре стакана и блюдце.
— Как? Сразу? — спросил я. Его слова напомнили один раз говор в автобусе: „Вы представляете, вчера Николай носил дрова и разбил люстру“.
— Нет, не сразу. В течение первого месяца обучения. Уже тогда мой учитель, знаете ли, сказал, что в жизни не видел чего- либо подобного.
Я промолчал, но тоже подумал, что это должно было выглядеть довольно странно.
— Это известное физическое явление, — пояснил он.
— Н-да, я, кажется, припоминаю, — промямлил я, тщетно пытаясь сообразить, при чем здесь физика.
— Явление резонанса. Каждое тело, знаете ли, обладает так называемыми собственными колебаниями. Если внешнее воз действие также представляет собой колебательный процесс, и частота колебаний совпадет с частотой собственных колебаний тела, возникает резонанс, тело начинает вибрировать со всё большей амплитудой и наконец разваливается.
— Амплитуда, — произнес я. По-моему, это вышло довольно глупо, но он сразу же подхватил:
— Вот воинские части, проходя по мосту, специально сбивают шаг, идут не в ногу, и это, знаете ли, потому, что бывали случаи, когда таким вот образом разрушались мосты.
Я наконец вспомнил соответствующий анекдот из школьной физики, а он уже рассказывал про стаканы. Как выясни лось, стаканы тоже имеют собственные колебания, и можно дробить их резонансом, если подобрать соответствующую частоту звука. Звук — это ведь тоже колебания. Мне это как-то не приходило в голову уже много лет.
— Но главное, — продолжал странный незнакомец, — главное, знаете ли, в том, что это очень редкое явление. На производстве резонанс — это реальная опасность, различные, знаете ли, вибрации, а в обыденной жизни, в быту это редчайшая вещь. Какой-то древний правовой кодекс, например, поражает исчерпывающим учетом всех случайностей. В нем указывается даже компенсация, которую должен уплатить владелец петуха, криком разбившего чужой кувшин.
— Я слыхал что-то в этом роде, — сказал я.
— Ну так вот. А я своей, знаете ли, скрипкой за месяц разбил четыре стакана и блюдце.
Он помолчал, раскуривая новую папиросу, а я всё пытался понять, какое это имеет отношение к крушениям поездов и ночным радугам.
— Вот с этого и началось, — продолжал он. — Родители запретили мне заниматься музыкой. У отца был большой красивый сервиз севрского фарфора. Отец очень боялся за него, и мать тоже была против. Но это было самое начало. Потом все мои знакомые отметили, что я нарушаю „закон бутерброда“.
— Чей закон? — спросил я.
— Не „чей“, а какой, — сказал он. — Знаете, есть поговорка — бутерброд всегда падает маслом вниз. Это и есть закон бутерброда, или его еще называют „четвертое правило термодинамики“: вероятность желаемого исхода всегда меньше половины.
— Половины чего? — озадаченно спросил я.
— Половины, знаете ли… Половины… — Он бросил окурок и сказал печально: — Ну вот, вы уже не знаете, что такое вероятность.
— Не знаю, — сказал я, хотя тут же вспомнил о таинственной отрасли математики, именуемой „Теория вероятностей“.
— Вероятность, — сказал он, — это количественная характеристика возможности наступления того или иного события.
Ага, — сказал я. — А при чем здесь бутерброды?
— Ну, ведь бутерброд может упасть или маслом вниз, или маслом вверх. Так вот, вообще говоря, если вы будете бросать бутерброд наудачу, случайным образом, то он будет падать то так, то эдак. Пусть вы бросили бутерброд сто раз. Сколько раз он упадет маслом вверх?
Почему-то я вспомнил, что еще не ужинал.
— Думаю, раз пятьдесят, — сказал я. — Если наугад, то как раз половинка на половинку.
— Правильно, — похвалил он. — Вот и можно подсчитать вероятность: всего событий сто, благоприятных событий — бутерброд маслом вверх — пятьдесят, делим пятьдесят на сто, будет половина — одна вторая. Понимаете теперь?
— Что ж, это несложно, — осторожно сказал я.
— А сейчас будет посложней, — сказал он и, прежде чем я успел остановить его, принялся читать мне лекцию по теории вероятностей.
Кое-что я все-таки понял. Оказывается, если бросать бутерброд сто раз, он может упасть маслом вверх не пятьдесят раз, а пятьдесят пять или даже двадцать, но если бросать его очень долго и много, то как раз получится, что масло вверху окажется приблизительно в половине всех случаев („с достаточной точностью“, как он выразился). Я представил себе этот несчастный бутерброд с маслом (и, может быть, даже с икрой), после того, как его бросали тысячи раз на пол, пусть даже на не очень грязный, и спросил, неужели действительно были люди, которые этим занимались. Он засмеялся и сказал, что для этих целей пользовались в основном не бутербродами, а монеткой, как в игре в орлянку. Он сказал, что такие эксперименты производились неоднократно и послужили базой для введения научно строгого определения понятия вероятности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
