— Но сейчас я упрекаю себя за мое тщеславие, равно как и за твое тоже. Что толку в красоте, если за ней нет души? Это все равно что украшать Фабрику лепниной. Так или иначе внизу остается кирпич. И когда от летнего зноя и зимнего мороза — от жизненных испытаний, если хочешь — штукатурка отвалится, кирпич обнажится снова. Однако мое сравнение не вполне точно. Говоря о Фабрике, мы не устыдимся благородного, безыскусного кирпича, истинной основы нашего существования. Но в твоем случае, моя милая, мы все стыдимся, видя, что скрывается за твоей очаровательной оболочкой.
Теперь в голос пастора стали вкрадываться интонации, которые всегда появлялись перед тем неизбежным моментом, когда он ударит единственным кулаком по кафедре.
— А твоя очаровательная оболочка, моя милая, пошла трещинами. Ты позволила дурно с ней обойтись и разбить, и теперь на свет появилась твоя душа. Какое жалкое зрелище! Ее марают алчность, эгоизм, порывистость и упрямство. Ты показала, что не питаешь благодарности к родителям, не знаешь ни долга перед поселком, ни преданности Фактору. Ты разоблачила себя, всем дав понять, какая ты бездумная, безрассудная и дерзкая девочка. И усугубляя заблуждение, ты даже теперь отказываешься искупить грех, открыв имя своего сообщника.
Подавшись вперед, Пурбек взял Флоренс за руку. Она попыталась не морщиться, но не сумела подавить легкой дрожи. Не обратив на это никакого внимания, пастор зашел с другой стороны:
— Ты думаешь, милая, твой сообщник сдастся сам и избавит тебя оттого, что ты, заблуждаясь, считаешь предательством? Если так, должен сразу тебя разочаровать. Как ни горько это признавать, в Долине мало мужчин, которые хотя бы пальцем пошевелят, чтобы спасти честное имя женщины. Увы, это прискорбное свойство мужского склада ума. Вот почему до конца своих дней мужчина обязан в поте лица кормить семью, если ему повезет ее завести. Вот почему Фактор постановил, чтобы мужчин и женщин было неравное число. Мужчины несовершенны, и ценности не представляют.
А женщина, милая Флоренс, женщина — иное дело. Женщины так малочисленны и редки, что их естество невольно тянется к небу. Женщина воспроизводит наш род в сей юдоли слез. Когда рождается девочка — так редко, лишь по одной на два мальчика, — мы ликуем. Всю ее юность ее холят и лелеют — возможно, слишком много балуют. Но тут мы ничего не можем поделать, ведь в ней видим ясный знак благодати Фактора, свидетельство того, что хотя он сделал нашу жизнь тяжелой, он не сделал ее невозможной. Это женщина должна служить совестью нашего рода, его нравственным светочем. Поэтому сама видишь, что бремя решения возложено на тебя.
Мать Флоренс плакала; отец задумчиво дергал себя за ус и кивал, будто признавая собственную мужскую неполноценность. Пастор Пурбек для верности еще раз сжал Флоренс руку и посмотрел на нее с надеждой. Флоренс обвела всех полным недоумения взглядом. Потом выдернула руку и вскочила на ноги.
— Хватит с меня! Не желаю принимать в этом участия! Слышите? Не желаю! Особенная! Священная! Долг и честь! Вот что я слышу всю жизнь! Да я лучше буду тридцать часов в день работать на Фабрике, чем хотя бы минуту проживу как тварь, которой вы меня расписываете. Но на Фабрике вам женщина не нужна! «Слишком опасно, слишком грубо, — говорите вы. — Сиди дома и рожай детей, много-много детей!» Ради чего? Чтобы они могли прожить свою короткую ущербную жизнь в узенькой Долине, пресмыкаясь перед Фактором? Почему я должна рожать ему новых рабов? Если хотите услышать что-нибудь разумное, спросите, что думает про Фактора мой отец. Нет! Клянусь, я сойду в могилу незамужней!
Пастор Пурбек рухнул на колени, расплющив при этом шляпу.
— Ты богохульствуешь, девочка. А это гораздо хуже, чем прелюбодеяние. Я сейчас помолюсь за твою душу. Пусть те, кто захочет, присоединятся ко мне.
Мать Флоренс опустилась на пол, за ней — с большей неохотной — последовал Роджер Кэйрнкросс. Они как раз склоняли головы, когда вошел Чарли.
— Вставайте, — сказал он. — Все вставайте. В этом нет нужды. Я с самого начала знал, кто он, но только сейчас, когда у меня было время подумать, решил вам сказать.
— Не слушайте его, он лжет! — закричала Флоренс. — Он никак не может знать!
Чарли серьезно поглядел на сестру.
— Все дело в запахе, Флой. Я почувствовал его, когда подсек негодяя на игровом поле, а потом сегодня вечером. Это тот новый болван Сперуинк, па. Из «Дегтекошек».
Роджер Кэйрнкросс вскочил.
— Мы с «Дьяволами» его приведем. Присмотри тут за нашей девочкой.
Бросившись на Чарли, Флоренс сбила его с ног и обрушила на голову и плечи водопад ударов, визжа:
— Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу тебя! Ты гадкий, ненавистный ханжа! Да сгори ты со своей вонючей Фабрикой!
Чарли даже не попытался защититься. Со временем ярость Флоренс унялась, и девушка отползла назад к кушетке. Чарли поднялся с пола. Слезы прочерчивали дорожки в крови, лившейся у него из носа.
Сперуинк, когда его привели в дом, был окровавлен не меньше Чарли. Один глаз у него заплыл, и он прихрамывал. Флоренс боялась, что будет хуже. Держался он тихо, но все равно слегка беззаботно.
— Поскольку мне сказали, что мы скоро поженимся, почему бы не спасти мою гордость и не спросить, выйдешь ли ты за меня? Ну, куколка, что скажешь? Сделай вид, что у тебя есть выбор, и отвечай. Ты станешь моей женой?
Флоренс была измучена. У нее уже не осталось сил.
— Я твоя, — устало произнесла она.
Сперуинк усмехнулся, решив, что она обращается к нему.
Но пастор Пурбек знал, что слова обращены ему. Или скорее Долине, Фабрике, Фактору.
3
Нескладный человек рассеянно потирал руки. Несколько минут он просто сидел и тер одна об другую ладони ужимал сначала одну, потом другую. По истечении этого периода он застыл, руки замерли в одном положении. Его сознание снова поймало конечности на самостоятельности. На лице у человека промелькнуло отвращение. Он шевельнул руками, и они разлетелись в стороны, будто имели одинаковую полярность. Он тщательно положил их на стол, ладонями на промокашку.
Почему руки его выдали? Беспокойство? Вероятнее всего. Слишком о многом надо подумать. Его фабрика, приближающийся визит Фактора, странное поведение Алана в последнее время… Но к чему искать столь глубокие мотивы? Возможно, дело просто в холоде. В неосознанном стремлении к теплу. Его дыхание не клубилось паром, но, казалось, должно было. Да и вполне могло бы, если бы не пузатая печка в коридоре, раскорячившаяся на четырех ногах на постаменте из зеленых керамических плиток. Да, наверное, в этом все дело. Просто животный инстинкт, ничего больше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
