Сквозь его рыдания Хакон разобрал иные звуки и, подойдя к дверям склада, прислушался. Эти крики были ему знакомы. В течение многих лет они радовали его сердце во время штурма городов. Звук труб с его простой мелодией нес простую весть:
«Победа! Мюнстер пал!»
– Пошли. – Хакон снова поднял осевшего на пол старика. – На главную площадь, и как можно быстрее.
На улицах они увидели подтверждение радостному известию труб: грабеж начался всерьез. Наемники вытаскивали из домов все, что только стоило этих усилий, убивая любого, кто проявлял хоть малейшее поползновение помешать им. А заодно и многих из тех, кто даже не пытался этого сделать.
Хакон, толкая перед собой заливающегося слезами Корнелиуса, шел через опустошаемый город. До площади оставалось недалеко, и их появление совпало с триумфальным въездом Филиппа Гессенского и епископа Мюнстера.
А сразу за ними ехали братья Чибо.
Франчетто был полностью облачен в доспехи, но по-прежнему горбился. Джанкарло сидел прямо в красном облачении, подобающем его сану. Братья направлялись к помосту, с которого совсем недавно царь Мюнстера принимал поклонение своих подданных. Он и теперь находился здесь. С Яна сорвали все его нарядные одежды и заточили в клетку нагим. Тело лжемессии было покрыто синяками, кровь запекалась на многочисленных ранах, опущенные глаза остекленели. Уцелевшие во время штурма горожане, многие из которых всегда ненавидели и боялись «Давида», теперь насмехались над ним, и в клетку постоянно летела грязь, которая уже залепила пленника с ног до головы.
Когда конные предводители победителей добрались до помоста, Хакон всмотрелся в толпу, пытаясь отыскать взглядом Жана и его смертельного врага, фон Золингена. Не увидеть немца было бы трудно, и Хакон достаточно быстро его нашел: тот стоял в окружении своих солдат. Приглядевшись, скандинав различил у их ног нечто мешкообразное, и только когда толпа чуть раздалась, понял, что это нечто состоит не из дерюги, а из плоти, увязанной наподобие цыпленка, приготовленного для вертела. При этой мысли он на секунду вернулся в жаркий день в Туре, на скотобойню, к соревнованию. Жан Ромбо все-таки жив. Нет смысла связывать труп.
Хакон стоял слишком далеко, чтобы расслышать разговоры на помосте. Клетку с Яном Бокельзоном под громкие крики и улюлюканье подвесили к фасаду церкви Святого Ламберта. Сначала Филипп, а потом и епископ Мюнстерский произнесли какие-то речи. Затем епископ пригласил выйти вперед братьев Чибо, вознося им похвалу и выражая благодарность. После этого речь произнес и Джанкарло. По завершении говорильни Чибо знаком приказал Генриху следовать за ним с площади. Под веревки, стянувшие запястья и лодыжки Жана, продели шест и понесли его, словно охотничью добычу, через площадь по направлению к главным воротам.
Хакон бросил своего заливавшегося слезами проводника и стал пробираться через толпу наперехват отряду. У него не было никаких планов. Только потребность поближе увидеть Жана. Фенрир побежал впереди; рычащий пес прокладывал дорогу через толпу гораздо быстрее, чем его хозяин. Вскоре они уже стояли у цепочки солдат из личной охраны ландграфа.
Он добрался туда как раз в тот момент, когда мимо шествовали братья Чибо. В десяти шагах за ними двигалось избитое тело его товарища, подвешенное к шесту. Жан слабо дышал и явно не сознавал, что происходит. Оно и к лучшему. Хакон смотрел на Жана Ромбо, теряя связь с реальностью. Громадные руки скандинава судорожно стискивали массивное топорище. Ему отчаянно хотелось поднять топор и изо всех сил замахнуться им. Сперва снести головы обоим братьям Чибо, а потом заработать коротким мечом, натравить своего боевого пса… добраться до Жана и освободить его. Украсть лошадей, победно уехать с площади. Величественная картина. Несоответствие между желаемым и действительностью исторгло злые слезы из его глаз.
Только когда весь отряд прошел мимо, Хакон почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Он сбросил с себя чужую руку, но она снова ухватила его и на этот раз дернула сильнее.
– Дьявольщина! – прозвучал знакомый голос. – Объясни мне, что тут творится.
Хакон повернулся. Перед ним стояла, подбоченившись, Бекк. Пальцы ее правой руки то и дело сжимали рукоять меча. В устремленном прямо на Хакона взгляде читались боль и ярость.
* * *
Именно этого она и боялась: что она опоздает. Как бы она ни спешила, она все равно прибудет слишком поздно. Увидев, как ее возлюбленного несут по улице, словно взятую на охоте тушу, Бекк снова вспомнила, почему задержалась. Она пыталась определить тот момент, когда могла бы действовать быстрее, когда могла бы оставаться в седле немного дольше – и приехать сюда на день, на час, на несколько минут раньше, чтобы предотвратить случившееся.
Она опоздала! Слишком долго они с отцом добирались до Венеции, где жили их родственники. Авраам был слишком слаб, чтобы ехать быстрее. А когда они все-таки доехали, то обнаружили, что еврейское гетто заперто под каким-то христианским предлогом. Никто не мог попасть внутрь в течение целой недели. А когда они с отцом наконец оказались в гетто, Бекк отыскала двоюродных сестер Авраама с их мужьями. Те были счастливы принять незнакомого им родича, поскольку Авраам славился как лучший ювелир их разбросанной по миру семьи; заказов же было множество – из великолепного золота Нового Света. А вот отпускать Бекк они не хотели.
Сначала все происходило крайне мило. Они уговорили ее задержаться на лишний день, чтобы присутствовать на пиру в честь их приезда. Однако Бекк слишком долго жила самостоятельно и пользовалась свободой, дарованной мужским обличьем, чтобы получать удовольствие в исключительно женском обществе, одетая в заимствованное у кого-то платье. Она опрометчиво позволила себе пожаловаться на ограничения и заявила, что на следующий день ей необходимо уехать, чтобы завершить начатое «дело». Для женщин народа, поглощенного выживанием во враждебном христианском мире, подобное поведение выглядело совершенно непонятным. А мужчинам это показалось угрозой установленному порядку вещей, который позволял им существовать сравнительно безбедно.
Опоздала! Наутро ее дверь оказалась запертой. Затем Бекк доставили туда, где собрались мужчины. Там присутствовал и Авраам. С каждым днем ему становилось лучше. Он снова начал превращаться в того сильного отца, которого Ребекка когда-то так любила. Но этот сильный отец требовал послушания. Авраам поведал остальным об их бегстве из Сиены и о таинственном «деле» своего ребенка. Он наблюдал за дочерью и за развитием ее отношений с тем христианином.
– Жизнь в безводной пустыне закончилась, Ребекка, – сказал он. – Мы вернулись туда, где нам подобает быть. И я наконец с радостью увижу, как ты станешь женой хорошего человека, нашего единоверца.
