— Моего брата?..
— Да, лорд Джералдин, именно вашего брата, о котором говорили, что графиня всегда хотела видеть его своим наследником. Во всяком случае, он был тем, кого ближе всего касались вопросы наследования в доме Гленалленов.
— Можно ли поверить, что мой брат, из алчного желания завладеть наследством, принял участие в таких низких и страшных замыслах?
— Ваша мать в это верила, — с дьявольским смехом произнесла старая мегера. — Но тут уж я ни при чем, и что они делали или говорили, я не скажу, потому что не слыхала. Долго они препирались и совещались в комнате с черными панелями. И когда ваш брат проходил через комнату, где я ждала, мне показалось (и я много раз думала об этом потом), что адский огонь пылал на его щеках и в глазах. Но часть этого огня он оставил матери. Она вошла в комнату, как помешанная, и первые слова, которые она произнесла, были:
«Элспет Чен, случалось ли тебе сорвать только что распустившийся цветок?»
Я ответила, — как вы сами понимаете, — что случалось, и часто.
«Тогда, — сказала она, — ты должна знать, как уничтожить сорный и еретический цвет, распустившийся этой ночью на позор благородному дому моего отца. Вот! — И она протянула мне золотой кинжал. — Только золоту можно проливать кровь Гленалленов. Это дитя все равно что мертвое, поступите с ним как вам велит ваш долг передо мной».
Она стремительно повернулась и оставила меня с кинжалом в руке. Вот он! Этот кинжал и кольцо мисс Невил — вот все, что я сохранила из своих греховно приобретенных ценных богатств — ведь добра мне досталось много. И тайну я берегла крепко, но не ради золота и богатства.
Длинной костлявой рукой она подала лорду Гленаллену золотой кинжал, и ему померещилось, что он видит каплющую кровь своего ребенка.
— Проклятая! Неужели у тебя хватило духу?
— Хватило бы или нет — не знаю. Когда, не чуя земли под ногами, я вернулась в хижину, Тереза и ребенок исчезли. Исчезло все живое, осталось только бездыханное тело.
— И ты так и не узнала о судьбе моего ребенка?
— Я могла лишь строить догадки. Я уже говорила вам, чего хотела ваша мать, и я не знала, что Тереза была сущий дьявол. С тех пор ее никогда не видели в Шотландии, а я слыхала, будто она возвратилась на родину. Темная завеса опустилась над прошлым, и те немногие, кто был отчасти его свидетелем, могли только предполагать, что девушку соблазнили и она покончила с собой. Вы сами…
— Знаю… Знаю! — промолвил граф.
— Да, вот вы и знаете все, что я могла бы рассказать. А теперь, наследник Гленалленов, можете ли вы простить меня?
— Моли о прощении бога, а не человека! — сказал граф, отворачиваясь.
— Как же я могу молить чистого и безгрешного о том, в чем мне отказывает такой же грешник, как я? Да, я грешила, но разве я не страдала? Был ли у меня хоть день покоя, хоть час отдыха с тех пор, как эти длинные мокрые локоны легли на мою подушку в Крейгбернфуте? Разве не сгорел мой дом с ребенком в колыбели? Разве не разбивались мои лодки, когда другие выдерживали шторм? Разве не несли все близкие и дорогие мне люди кару за мой грех? Не взял ли огонь свою часть? А ветры — свою? Не взяло ли свою и море? Ох, — глубоко вздохнула она, сперва подняв глаза к небу, потом опустив их, — ох, скорее бы и земля взяла свою часть, которая давно жаждет соединиться с остальными.
Лорд Гленаллен был уже у двери, но благородство не позволило ему покинуть несчастную женщину в таком отчаянии и сокрушении.
— Да простит тебя бог, несчастная, так же, как я тебя прощаю! — сказал он. — Моли о милосердии того, кто один может даровать его, и да будут твои молитвы услышаны, как если б они были моими. Я пришлю к тебе священника.
— Нет, нет, не надо священника! — воскликнула было она, но в этот миг дверь отворилась.
ГЛАВА XXXIV
Он мертв, но тянутся из гроба нитиИ заставляют сердце трепетатьВ груди отца. Так, руку потеряв,Ее, нам кажется, мы ощущаем,И долго боль еще живет в обрубке.
Старинная пьеса
Как мы сообщили читателю в конце тридцать первой главы, антикварий отделался от общества достойного мистера Блеттергаула, хотя тот и угрожал занять его выдержками из блестящей речи о десятинном налоге, которую произнес в суде поверенный, выступавший на стороне церкви по достопамятному иску Гезеремского прихода. Устояв против этого искушения, наш джентльмен предпочел направиться по уединенной тропинке, которая вновь привела его в хижину Маклбеккита. Очнувшись перед хижиной рыбака, он увидел человека, усердно чинившего разбитую лодку, лежавшую на берегу. Подойдя ближе, мистер Олдбок, к своему удивлению, узнал в нем самого Маклбеккита.
— Я рад, Сондерс, — сочувственно сказал антикварий, — что ты нашел в себе силы взяться за работу.
— А что прикажете делать, — сердито ответил рыбак. — Не могу же я допустить, чтобы четверо ребят голодали из-за того, что один утонул. Хорошо вам, богатым: потеряв друга, вы можете сидеть дома, прижимая к глазам платок. Ну, а мы должны браться за работу, хотя бы сердце стучало, как молот.
Не обращая внимания на Олдбока, он продолжал свое дело. Но антикварий, которого проявления человеческой натуры под напором страстей никогда не оставляли равнодушным, остался возле него, с молчаливым вниманием следя за тем, как подвигается его работа. Не раз он замечал, как жесткие черты рыбака складывались так, словно он по привычке собирался напевом или свистом вторить звуку пилы или молотка, но сейчас же легкое подергивание мышц лица показывало, прежде чем успевала раздаться мелодия, что Сондерс мгновенно подавляет в себе это побуждение. Наконец, когда он заделал довольно большую пробоину и приступил к другой, его чувства, по-видимому, настолько одолели его, что совсем ослабили внимание, необходимое для работы. Кусок дерева, который он хотел прибить гвоздями, сначала оказался слишком длинным. Когда же Маклбеккит отпилил от него часть, он стал слишком коротким. Тогда рыбак выбрал другой, столь же малопригодный. Наконец, гневно отшвырнув его и вытерев затуманенные глаза дрожащей рукой, Сондерс воскликнул:
— Какое-то проклятие лежит на мне или на этой чертовой лодке! Для того ли я столько лет вытаскивал ее на берег и спускал на воду, латал и конопатил, чтобы в конце концов она утопила моего бедного Стини, пропади она совсем! — И он запустил в нее топором, словно она умышленно навлекла на него несчастье. Опомнившись, он добавил: — Нет, к чему гневаться на нее, когда у нее ни души нет, ни смысла! Я и сам сейчас немногим лучше. Что она такое? Куча прогнивших досок, сколоченных вместе, покоробленных ветром и волнами, а я — угрюмый и грубый рыбак, потрепанный бурями на суше и на воде и почти такой же бесчувственный, как она. Все же нужно починить ее к утреннему приливу, без этого не обойтись! Говоря так, он начал собирать инструменты и хотел было снова приступить к работе, но Олдбок ласково взял его за рукав.
