от него поле боя. Его позиция находилась западнее всех, и ветер, дувший с востока, закрыл лейтенанту всю панораму скоротечного боя. А когда пелена дыма сошла, лейтенант сначала и не увидел перед собой противника. Только подбитая техника противника, густо разбросанная перед ним. И лишь когда советские минометчики повесили над полем очередную порцию осветительных мин, лейтенант увидел американцев. Они уже значительно сместились к востоку, а самое главное, все танки стояли уже правыми бортами к нему, добивая две оставшиеся самоходки его батареи, стоявшие уже почти у подножия сопки.
Мысли пронеслись в голове лейтенанта табуном бешеных коней. Пусть из-за неисправной радиостанции, но он не выполнил приказ. И сейчас там, внизу, его командир и остальные товарищи погибают. Быть может, не в последнюю очередь, из-за того, что его самоходки нет рядом с ними. Мысли бежали в голове, а рефлексы, вбитые преподавателями в училище, оказались сильнее.
– Наводи по концевому! – внезапно пересохшим горлом прохрипел он.
До концевого М103 было чуть меньше чем полтора километра. Но трассер первого выстрела прошел впритирку с заманом огромной башни врага. «Раззява», – мысленно обругал лейтенант наводчика, но вслух сказал только:
– Спокойнее! Целься в корпус, под башню. Он нас пока не видит.
И в самом деле, башня танка не стала поворачиваться в их сторону. Американцы, увлеченные боем с двумя самоходками, неожиданно подобравшимися к ним с противоположного фланга, даже не заметили новой угрозы. Следующий бронебойный снаряд вошел точно туда, куда метил наводчик, – под башню; лейтенант четко видел, как снаряд раскаленной спицей трассера уткнулся в это место. Через мгновение вражеский танк начал словно вспухать изнутри, а потом исчез в громадном клубке огня и дыма, из которого, величественно вращаясь, взлетела вверх его башня.
– Давай, работай второго замыкающего, чего задумался! – поторопил Пиксин впавшего в восторженное оцепенение от наблюдения своего результата наводчика. Тот, очнувшись, стал подкручивать маховик горизонтальной наводки. Американцы на дороге занервничали, два танка продолжили бить по уже горящим самоходкам, а остальные ворочать башнями по сторонам. Пока не видя точно, откуда еще в их группу прилетают снаряды.
– Не могу стрелять, угла поворота пушки не хватает! – прохрипел наводчик. Самоходка, стоявшая в окопе, из-за отсутствия вращающейся башни, уже не могла вести огонь по вражеским танкам, которые сильно сместились вправо.
– Саша, давай потихонечку сдавай назад из окопа и поворачивай вправо на сорок пять! – скомандовал Пиксин водителю, а сам вновь приник лицом к триплексу перископа. Где там американцы? Кстати, а ведь исправных танков у янки осталось всего ничего. Один, три, четыре! Все, остальные не шевелятся, даже те, кто не горит, все равно не подают признаков жизни. Слева от него опять бахнула пушка, из казенника затвора выскочила стрелянная гильза, обдав всех в рубке густым острым запахом сгоревшего пороха, заряжающий, не дожидаясь команды, сноровисто дослал в открытый затвор очередной бронебойный снаряд, взвыли вентиляторы, удаляя сгоревшие газы наружу. Вся эта привычная суета проходила совсем рядом, но как бы мимо лейтенанта, все его внимание было приковано к трассеру летящего снаряда. Трассер уперся в последний, шестой каток ходовой части «Паттона». Когда осело облако разрыва, М48 уже стоял, частично развернувшись передом к ним, с вырванным напрочь катком и лентой сорванной гусеницы, лежащей позади.
– На полметра бы выше, точно бы в моторный отсек ему зарядил! – выговорил скороговоркой лейтенант наводчику, но тот не ответил, влипнув лицом в прицел. Пиксин тоже посмотрел в свой перископ и почувствовал, как в желудке у него образуется ледяной ком. Башня танка, которому они сбили гусеницу, уже разворачивалась в их сторону. Черный зрачок девяностомиллиметрового дула мазнул, казалось, прямо по лицу лейтенанта, быстро уходя влево, но тут же остановился и пошел назад. А они, выехав из укрытия, уже стоят на склоне в полный рост!
– Чего ты не стреляешь! – громким шепотом прошипел Пиксин, как будто американец мог его услышать.
– Сейчас, сейчас… – бормотал наводчик, подкручивая маховички прицела. А черное дуло, которое сейчас заслонило, как казалось лейтенанту, всю картину мира в наблюдательном перископе, уже не поворачивалось. Оно, стоя на месте и глядя лейтенанту прямо в душу, слегка качалось вверх-вниз.
– Н-на, сволочь! – выкрикнул наводчик, на секунду откинувшись от прицела, а потом снова прильнув к нему. Пиксин, завороженно, как в замедленном кино, смотрел, как черный зрачок вражеского орудия в последний раз опускается вниз, и как в этот момент трассер их бронебойного снаряда утыкается в низ башни танка, прямо под черным зрачком его дула. На какие-то доли секунды картинка в перископе замерла, затем на танке противника сверкнула большая вспышка, там, где они попали. И почти в то же мгновение черной зрачок вражеской пушки сверкнул второй вспышкой, поменьше. Еще пару мгновений лейтенант не мог оторваться от зрелища уже третьего горящего танка, подбитого сегодня его экипажем, а потом машину сотряс мощный удар. Не такой, как в прошлый раз, когда он вообще потерял сознание, но тоже ощутимо сильный. На этот раз попадание, последний привет от американца, которого они только что убили, пришлось по ходовой части. Американский наводчик, теперь уже наверняка мертвый, не успел точно взять прицел. Бронебойный девяностомиллиметровый снаряд, ударив спереди в трак правой гусеницы, пробил ее и, разорвавшись, разнес им на куски ленивец. Но это они узнали уже потом, а сейчас, когда машина встала на виду, на склоне горы, надо было что-то срочно делать.
Экипаж выпустил оба дымовых снаряда, целясь прямо в склон сопки, в ста метрах между самоходкой и оставшимися американцами. Потом лейтенант с мехводом выскочили наружу, чтобы осмотреть повреждения. Увидев бесформенные куски металла, оставшиеся вместо ленивца, мехвод разразился длинной матерной тирадой, даже не смущаясь присутствия командира. Да и Пиксину оставалось только выругаться. Они остались изображать из себя неподвижную огневую точку, жить которой осталось ровно до того времени, как кому-то из американцев не придет в голову идея обойти их с фланга, вне зоны обстрела их орудия. «Оптимизма» им добавил заряжающий, заявив, что бронебойный снаряд, который он только что зарядил в орудие, последний. Остались только осколочно-фугасные, но с ними против танков не особо навоюешь. Но когда дымовая завеса рассеялась, вместе с ней рассеялись и страхи лейтенанта Пиксина и его экипажа. Американцев на поле боя не обнаружилось. Потеряв своего командира и оставшись всего с тремя танками, они отступили на два километра восточнее.
Когда-то, до войны, еще до поступления в военное училище, Пиксин мечтал совершить что-то героическое. Подвиг. И чтоб потом его наградили. Он в своих юношеских мыслях представлял себе, как выходит из дома, а на
