по строевому расчету обязанности, скажем, ездового телефонной двуколки – о других специальностях рядовых бойцов и младшего комсостава знал «только понаслышке»147. А 11 декабря 1936 г. И.Е. Славин отметил, что в артиллерийских и даже в артиллерийско-технических школах, вопреки программам, упорно не учат правилам осмотра материальной части, ухода за ней и сбережения ее. Час ухода за матчастью в этих школах превращали в «шаблонное отбывание повседневного номера, без всякого контроля со стороны старших командиров и без учебного значения»148.
А усвоению устройства материальной части артиллерии, как и в случае с огневой подготовкой пехотинцев, мешала порочная методика преподавания. Так, на октябрьских выпускных испытаниях 1936 года в Московской артиллерийской школе выяснилось, что при изучении материальной части орудий курсантам там «больше рассказывают, чем показывают и в их присутствии разбирают механизмы, и еще меньше требуют, чтобы каждый курсант сам лично разобрал механизм и уяснил взаимодействие частей механизма». А ведь «уменье эти знания передать обучаемым бойцам от молодого лейтенанта потребуется в первую очередь»149…
Практические навыки таких обязанностей младшего командира как командование в бою отделением или орудием у курсантов оказывались недостаточными по тем же (см. главу I) причинам, что и навыки командования, нужные среднему командиру.
Бóльшая часть командиров-танкистов «предрепрессионной» РККА была подготовлена в 1931–1933 гг. – а в этот период овладению ими знаниями и навыками, необходимыми механику-водителю, мешали нехватка в бронетанковых школах техники и сокращенный срок обучения – вызванный стремлением быстро создать мощные танковые войска. Так, из командиров, выпущенных в 1931/32 учебном году Орловской бронетанковой школой, практику вождения танка при решении боевой задачи из-за нехватки времени имело лишь около половины. Нехватка матчасти приводила к еще более плачевным результатам: в Ульяновской бронетанковой школе в летний период 1931/32 учебного года вся вообще практика вождения, которую получал курсант, не превышала… 1 часа: 15–20 минут на танкетке Т-27 и 30–40 минут на танке Т-18 (МС-1) 150. И это при том, что для уверенного вождения требовалось наездить как минимум 25 часов! О том, что в Саратовской бронетанковой курсанты получали тогда мало практики в замене колес и снятии и надевании гусениц танка БТ-2 (из-за чего не обладали тут достаточными навыками и сноровистостью), после этого можно и не упоминать… К маю 1933 г. в Орловской школе средний наезд на танке Т-26 у курсантов в одном батальоне составлял лишь 9 часов, в другом – 6, а в третьем – 3 часа 45 минут; в конце марта 1934 г. у орловских курсантов практика вождения Т-26 не превышала 1,5–2 часов, а БТ-2 или БТ-5 – 30–40 минут. В Горьковской бронетанковой школе к октябрю 1933 г. курсанты имели всего по 40–45 минут наезда на Т-26 и по 2–2,5 часа – на Т-27151…
В последующие годы на первый план вышла другая помеха – порочная методика преподавания. Однако и она приводила ко все тому же отсутствию «должного сочетания теоретической учебы с практикой»152 – так как была наследием былой нехватки матчасти.
Так, в Саратовской бронетанковой школе в 1935 – первой половине 1936 г. «боязнь поломок и аварий» «создала такие условия, при которых курсанта вообще не хотят пускать к машине», и фактически «курсант от материальной части был изолирован». Даже время, отведенное на практику в вождении, использовалось для других целей – из-за чего курсанты, выпущенные в июне 1936 г., «за все время пребывания в школе водили в общей сложности два – два с половиной часа», из них основную в школе машину БТ-5 – от 20 до 30 минут! «Практическая работа на машинах по их регулировке, – докладывал 3 июля 1936 г. присутствовавший в школе на выпускных испытаниях начальник 8-го отдела штаба КВО полковник С.А. Попов, – из-за боязни поломок и аварий» тоже не проводилась – «отчего курсант, подходя к машине, чувствует себя крайне неуверенно, несмотря на хорошую его теоретическую подготовку». Из-за «практикуемой в школе методики подготовки по парковой службе» (также «покоящейся на сугубой теоретичности и оторванности от жизни и непосредственного показа в самом парке») выпускники не отработали и навыки ухода за техникой. Видимо, уже по инерции рассказом, а не показом в школе учили и тому, что не было сопряжено с поломками и авариями – посадке в танк и покиданию его (в результате выпускники сильно не укладывались здесь в нормативы времени) и материальной части БТ-5 (ее изучали «по схемам», а не на самой матчасти) 153…
Таким образом, обучение будущих командиров знаниям и навыкам, необходимым бойцу и младшему командиру, страдало теми же методическими пороками и сопровождалось той же нетребовательностью комсостава, что и обучение бойцов и младших командиров в линейных частях – и точно так же не достигало поэтому своей цели.
«Дисциплинарный либерализм» комначсостава
Мешавший боевой подготовке низкий уровень дисциплины «предрепрессионной» РККА имел своей непосредственной причиной «дисциплинарный либерализм», отказ от воспитания командира и бойца в атмосфере строгой дисциплины и неуклонной требовательности.
Либерализм этот начинал проявляться уже в военной школе. Как значилось в проекте доклада самого же начальника ГУ и ВУЗ РККА Б.М. Фельдмана пленуму РВС СССР об итогах боевой подготовки военно-учебных заведений за 1931/32 учебный год, в советских военных школах отсутствовала требовательность как система воспитания154; отсутствовал тот порождающий дисциплину внутренний порядок, при котором «человек в течение дня, суток, в течение всей службы постоянно находится в условиях необходимости подчинения своей воли воле начальника и установленного порядка» (так, что «постоянная практика подчинения своей воли постепенно обращается в привычку»)155.
Еще в начале 30-х гг. типичной была картина, которую Е.С. Казанский в июле 1932-го зафиксировал в четырех столичных военных школах (Объединенной имени ВЦИК и Московских пехотной, артиллерийской и военно-инженерной), а летом 1933-го (став уже из начальника штаба ВУЗ РККА начальником УВУЗ ГУ РККА) – в Среднеазиатской объединенной военной, Омской пехотной и Томской артиллерийской: «В школах не понято то положение, что курсант, находясь в школе, воспитывается буквально на каждой мелочи, на каждом мероприятии, на каждом шаге своего командира […] В школах принято за обыденное явление не поправлять курсанта в его недочетах, оставлять без должного вмешательства малейшее нарушение внутренней службы; поэтому курсант приучается выполнять обязанности спустя рукава, в курсанте не воспитываются качества пунктуального выполнения своих обязанностей, курсант не воспитывается всей системой быта школы»; «буквально на каждом шагу мы видим неотработанные мелочи, которые в своей сумме должны резко дисциплинировать каждого»156… «Ежечасные нарушения мелочей воинского порядка – отмечалось в сентябре 1932 г. в проекте приказа по военно-учебным заведениям РККА, – проходят безнаказанно […] Требовательность как система воспитания часто подменяется вспышками
