Подарил он мне и свою воронежскую фотографию. Накануне отъезда по его желанию мы все пошли в пятиминутную фотографию на рынке. Как и следовало ожидать, карточка получилась ужасная. К великому сожалению, Осип Эмильевич отказался идти в хорошую фотографию, сказав, что не хочет меня подводить. Подводить? Почему именно теперь пришло ему это в голову? Ведь встречались почти каждый день, а вот теперь, когда его освободили, у него возникло такое опасение. Каким же непрочным было ощущение этой «свободы»!
Был и еще один подарок, фарфоровая обезьянка, на обратной стороне Осип Эмильевич написал: «Наташа, Ося». Я забыла обезьянку, покидая занимаемый немцами Воронеж. Ведь все было оставлено, мы уходили налегке, в последние минуты. Но если бы я вспомнила, обязательно взяла бы ее, как взяла стихи, листочки, книжку, фотографии и письма, которые, как я уже говорила, отдала мне Надежда Яковлевна после гибели Осипа Эмильевича. Тут я уже понимала, что нужно сохранить все во что бы то ни стало.
И мне удалось это сделать: я не расставалась с небольшим свертком ни в товарных поездах, ни на станциях, ни в деревне, куда мы попали на некоторое время; короче говоря, он был всегда со мной во всех мытарствах, пока мы не оказались в Куйбышеве, в эвакуации.
Для большей гарантии, чтобы сохранить все, что было создано Осипом Эмильевичем, Надежда Яковлевна еще до знакомства со мной стала запоминать наизусть написанные им стихи.
* * *
Я часто думаю, как повезло Воронежу. Вот и еще одно имя навсегда соединилось с этим городом, с этой землей, которая подарила нам в прошлом веке Кольцова и Никитина. Теперь, в XX веке, с ней связано имя Осипа Мандельштама. Здесь поэт обрел новую силу, хоть и писал:
Я около Кольцова,Как сокол, закольцован,И нет ко мне гонца,И дом мой без крыльца.К ноге моей привязанСосновый синий бор,Как вестник без указа,Распахнут кругозор….
И в другом небольшом стихотворении, где шутка смешалась с трагическими нотами:
Пусти меня, отдай меня, Воронеж,Уронишь ты меня иль проворонишь,Ты выронишь меня или вернешь —Воронеж — блажь, Воронеж — ворон, нож!
Город не стал для поэта ни «вороном», ни «ножом», он вернул его. Но вернул для новых страданий и гибели.
* * *
Может быть, здесь впервые Осип Мандельштам почувствовал всю силу земли, несущую жизнь, и приветствовал эту землю:
Ну, здравствуй, чернозем, будь мужествен, глазаст,Черноречивое молчание в работе.
Стихотворение «Чернозем»[89] было написано под впечатлением распаханных опытных полей СХИ, где Осип Эмильевич нередко гулял ранней весной.
Вплотную к полям подходил Ботанический сад, а напротив была Архиерейская роща. Там в 1879 году собрался съезд «Земли и воли», на котором присутствовали Плеханов, Софья Перовская, Вера Фигнер, Желябов и другие. Не отсюда ли в стихах Мандельштама «комочки влажные моей земли и воли»?
Переуважена, перечерна, вся в холе.Вся в холках маленьких, вся воздух и призор.Вся рассыпаючись, вся образуя хор, —Комочки влажные моей земли и воли.В дни ранней пахоты черна до синевы,И безоружная в ней зиждется работа, —Тысячехолмие распахнутой молвы;Знать, безокружное в окружности есть что-то…
«Чернозем» — точное описание местности, где поэт был «закольцован». И, возможно, один из лучших в русской поэзии гимнов земле.
Мне очень нравилось это стихотворение, и Осип Эмильевич переписал мне его разборчиво тушью на листе хорошей бумаги.
Непосредственно навеяно городом, написано под свежим впечатлением от него — многое.
Приехав в Воронеж, Мандельштамы поселились в Привокзальном поселке. Эти места связаны и с Андреем Платоновым. Одноэтажные дома с палисадниками, сады, огороды, немощеные улицы, заросшие травой, бурьяном. По улицам бродят куры, и за забором нередко раздается лай собаки. Трудно представить, что стоит только перейти деревянный мостик через железнодорожную линию — очутишься на проспекте Революции, главной улице города, и что город совсем не маленький. Очевидно, под впечатлением своего нового жилья Осип Эмильевич писал:
Я живу на важных огородах, —Ванька-ключник мог бы здесь гулять,Ветер служит даром на заводах,И далёко убегает гать.
Поэт, конечно, имеет в виду Придаченскую гать, являющуюся продолжением Чернавского моста и соединяющую город с Придачей, тогда еще пригородом. Гать шла через заливной луг.
Чернопахотная ночь степных закраинВ мелкобисерных иззябла огоньках.За стеной обиженный хозяинХолит-бродит в русских сапогах.И богато искривилась половица —Этой палубы гробовая доска.У чужих людей мне плохо спится,И своя-то жизнь мне не близка.
Посмею сказать, что Осип Эмильевич полюбил эту землю. В первый год своей жизни в Воронеже он имел возможность побывать в различных районных центрах Черноземья, некоторых совхозах. Был даже в декабре 1935 года в тамбовском санатории, откуда писал Надежде Яковлевне: «Здесь… зимний рай, красота неописанная. Живем на высоком берегу реки Цны. Она широка или кажется широкой, как Волга. Переходит в чернильные леса. Мягкость и гармония русской зимы доставляют глубокое наслаждение. Очень настоящие места…»
Эта область в темноводье —Хляби хлеба, гроз ведро,Не дворянское угодье —Океанское ядро…Я люблю ее рисунок,Он на Африку похож —Дайте свет, — прозрачных лунокНа фанере не сочтешь…[90]Анна Россошь и Гремячье, —Я твержу их имена. —Белизна снегов гагачьяИз вагонного окна.Я кружил в полях совхозных,Полон воздуха был рот.Солнц подсолнечника грозныхПрямо в очи оборот.Въехал ночью в рукавичный,Снегом пышущий Тамбов,Видел Цны — реки обычной —Белый, белый, бел-покров.……………………………Где я? Что со мной дурного?Степь беззимняя гола.Это мачеха Кольцова.Шутишь — родина щегла!..
Это стихотворение было написано под впечатлением командировок в Воробьевский район, куда Осип Эмильевич ездил с группой воронежских писателей и журналистов.
И отсюда совершенно изумительные стихи о щегле. Я помню, с какой любовью писал их Осип Эмильевич, как радовался им:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
