Но вот дальше… Я не знаю… Наверное, нужно было сдержаться. Не нужно было вести эти разговоры - о книгах, о науке, о будущем. Не нужно было выслушивать грустных намеков на одиночество: мужчины хитры, когда им женщина нравится. А я не удержалась, слушала и сама говорила.
Это была первая ошибка - полюбить. Вдруг нашла человека - умного, немножко грустного, очень увлеченного, неустроенного. Это нетрудно, когда мечты уже увяли и душу присыпало разочарованием, как пеплом. Тогда уже казалось, как сейчас: ничего больше, только растить детей, лечить больных, жить с человеком, которого разлюбила. (Даже еще острее было, потому что моложе - жалости к себе больше, путь впереди длиннее и Павел хуже себя вел.) Может быть, не было ошибки, что полюбила? Может быть, ошиблась, что не поступила решительно? Нужно было оставить Павла, дети еще маленькие были, не то что сейчас. Не соглашаться на ложь. Но ведь он же не проявил никакой настойчивости. Даже наоборот. “Подумай, взвесь, дети…” Ах, как трудно теперь во всем этом разобраться! Постепенно все менялось: виделись редко, дети росли, Павел их любил все больше, и это сближало. И было бы еще хуже теперь…
В общем писала, писала, а закончить не могу. Все-таки чувство вины меня не покидает. Много лет лгала, я, которая считает себя безупречно честной. Несколько раз пыталась разорвать, уйти в эту грусть, оставить надежды, как сейчас.
(Надежды дразнили до самой болезни: “Вот дети подрастут”, а потом оглянешься - трезвость: “Куда уж!”) Не могла бросить, что-то тянуло свыше сил. Знала недостатки, все прощала - любовь? Хорошо все-таки, что есть такое слово - “любовь”, которое логике не подчиняется. Даже теперь скажу, хорошо, когда осталась одна логика.
Так расписалась о себе, что все забыла. Поплакаться же некому, нет ни одного близкого. Нужно кончать, идти.
Живу, уже три недели живу. Целый день кручусь! Дел всегда можно найти, когда они очень нужны. Только вечером перед сном окружают меня тени этих лет, которые только что закончились так необычно.
Жизнь идет своим чередом. Три недели - срок небольшой, и даже смешно: “Прошло три недели, еще осталось… двадцать лет!” Ничего существенного не произошло, если не считать поломок в АИК и в кондиционере. Были и серьезные: приходилось даже лед в саркофаг закладывать, когда холодильник испортился. Но все обошлось. Температуру удержали.
Обмен веществ снизился приблизительно до 1 процента.
Это значит - один год за сто! Почку включают редко - раз в три-четыре дня. Можно бы даже и реже, но стараются тщательно поддерживать нормальный уровень шлаков. Подобрали и обучают постоянный штат дежурных по смене - один инженер и техник-лаборант, он же химик. Юра написал подробную инструкцию, это он умеет - все на полочки разложить.
Впрочем, Ваня в науке тоже был такой…
Вопрос о распаде белков пока не решен. Сейчас продумывают такую конструкцию новой установки, чтобы за весом можно было следить. Баланс азота как будто поддерживается, по точно установить трудно, потому что затраты белков ничтожны, а методы определения не очень точны. Биохимики ведут какие-то подробные, исследования, но я в этом плохо понимаю, хотя Игорь рассказывал.
Вадим переселился, до конца месяца не дотерпел. Мамаша как-то дозналась, такое стала вытворять, что пришлось поторопиться. Приходил, меня спрашивал: удобно ли? (Я-то знаю, что главное - передо мной неудобно.) Сказала, чтобы переезжал. Было новоселье, были речи, воспоминания. Событий мало вспомнили, их вообще немного было, больше интеллектуальные споры, которые велись с Иваном Николаевичем. Л. II. был, выпил, но в меру. Наверное, ему и мне было всех хуже, остальные молоды и все впереди, а у нас Ваня унес в прошлое слишком многое. Но я старалась быть веселой.
У ребят полно планов. Работа, кажется, идет хорошо. Юра набирает все больше математиков и инженеров, а от физиологов постепенно освобождается. Ропщут, но большинство признали. Только некоторые ортодоксы профессора продолжают звать “молодой человек”.
Впрочем, если споткнется, так многие подтолкнут. Но едва ли дождутся. Особой симпатии к нему по-прежнему нет, однако должное отдаю. Талантливый человек. Судьба Вани в надежных руках.
Дома у меня тоже все нормально. Большое дело - вернуть честь, не сгибаться от сознания, что виновата. Жалко Ваню, жалко любви, но ловлю себя на мысли: “Вернуться?
Нет, не хочу!” Сама удивляюсь, наверное: я такая черствая.
Где же у меня право осуждать ребят за недостаток почтения к покойному шефу?
Буднично как-то стало в этой комнате, где он лежит в саркофаге. Дежурство по двенадцать часов, записи в журналах. Когда-то в молодости Павел меня на электростанцию водил (похвалиться хотел, что вот-де я начальник! Посмотри, как ко мне все), так там тоже сидят дежурные, через каждый час записывают показания приборов. Так и здесь. Одно время даже простынями стали закрывать саркофаг, чтобы не было видно, но Юра воспротивился, потому что могут какие-нибудь шланги порваться и не заметишь. А вообще, конечно, лучше бы не смотреть. Как это странно - лежит человек, не живой и не мертвый! Какие-то обязательства перед ним сохраняются, и не поймешь почему.
В лаборатории (теперь она уже отделом называется) намечена большая программа работ по анабиозу. Создадут новую установку, смонтируют ее в новом здании, в клингородке, а с этой после модернизации будут экспериментировать.
Будут отрабатывать пробуждение - на собаках, конечно. Однако, думается мне, что если все удастся, то через несколько лет найдутся и добровольцы. Так человек устроен: что-то толкает на самые рискованные дела.
Ну, а если не удастся? Что тогда? Тихие похороны? Бр-р-р!
Неприятно. Но Юра уверен, и Вадим тоже начинает склоняться. Они хитрят, говорят, что опыты, которые были при Ване, они наверняка смогут повторить, а потом очень постепенно начнут удлинять сроки анабиоза. Не спеша, если будут неудачи, с расчетом на совершенствование науки.
Вообще этот опыт (я уже тоже привыкла: “опыт”}), видимо, даст большой толчок науке об анабиозе и в вопросе о регулировании жизненных функций. Очень много ученых из разных стран приезжают посмотреть на это чудо. Так что, я думаю, надежды у Вани возрастают.
Только вот страшно за него: как он будет, когда проснется?
Я бы ни за что не согласилась, лучше спокойно умереть…
Жаль, что наша медицина мало думает о спокойной смерти - очень много мучений нужно пережить, пока дойдешь до тихой гавани…
Сегодня я хочу закончить свои записки. Впереди целый вечер, а писать осталось немного. Конечно, можно бы и дальше вести этот дневник, но не вижу смысла. Как идут работы, что случилась с установкой - все записывается в официальных отчетах более подробно и квалифицированно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
