он бродил по лесу, не разбирая дороги и отыскивая самые глухие, непроходимые места, которых избегали даже дикие звери…
Глава 70. Русалия
Ударом ноги Иннокентий Павлович распахнул дверь в дом и вошел. Бабка Ядвига сидела на лавке у окна, сложив руки на коленях. Горевшая лампа на столе едва освещала комнату, оставляя углы в полумраке.
Иннокентий Павлович огляделся, но не увидел никого, кроме старухи, напоминавшей каменного истукана, вырезанного из глыбы черного мрамора. При его появлении она не промолвила ни слова и даже не шелохнулась.
— Где они? — закричал Иннокентий Павлович, подступая к ней. — Говори!
В черных глазах старухи отражался свет лампы, и могло показаться, что они сверкают от ненависти. Но скрипучий, как засохшее дерево, голос бабки Ядвиги был сух и спокоен.
— Кого бы ты ни искал, их здесь нет, — произнесла она. — Если не слеп, то сам видишь.
— Молодая женщина, красивая, с татуировкой дракона на шее, — сказал Иннокентий Павлович. Он едва сдерживал себя, чтобы не схватить старуху за плечи и не начать трясти, так его раздражала ее невозмутимость. — Ее зовут Ирина. Она была здесь?
— А ты ей кто? — спросила бабка Ядвига,
— Не твое дело, старуха! — рявкнул Иннокентий Павлович. И замахнулся на нее. — Отвечай!
— Какая я тебе старуха? — возмутилась бабка Ядвига, не делая даже попытки защититься. — Глаза-то протри!
И в самом деле, только сейчас Иннокентий Павлович увидел, будто внезапно прозрел, что перед ним на лавке сидит довольно молодая еще женщина, без единой седой пряди в черных, как смоль, волосах, и даже без мимических морщин на лице, поражающем своей оригинальной красотой. У нее был длинный нос, однако не портящий ее, четко очерченные тонкие губы, соразмерные черты лица. Такие профили он видел на старинных золотых монетах и всегда восхищался их благородством.
Иннокентий Павлович невольно отступил на шаг назад.
— Прости, здесь темно, — произнес он уже намного тише. — Я думал, что ты бабка Ядвига. Мне говорили, что это ее дом. Она живет здесь со своим сыном Михайло.
— Тебя не обманули, — сказала бабка Ядвига. — Но ты напрасно пришел. Уходи, если тебе дорога твоя жизнь.
Эти слова вызвали у Иннокентия Павловича новую вспышку гнева, притихшего было от изумления.
— Не смей мне угрожать, — потребовал он, доставая пистолет и озираясь, будто опасаясь, что из темных углов на него кто-то, там затаившийся, может наброситься. — И если тебе дорога твоя жизнь, отвечай мне. Но говори только правду. Иначе я пущу тебе пулю в голову и обезображу твою дивную красоту. Поверь, я на это способен.
— Верю, — сказала бабка Ядвига. — Спрашивай, я отвечу. Но помни, что я тебя предупреждала.
— Заткнись! — закричал взбешенный Иннокентий Павлович. И он приставил дуло пистолета к голове женщины. — А теперь говори — Ирина приходила сюда?
— Да, — кивнула бабка Ядвига.
— Куда она ушла?
— На Зачатьевское озеро.
— Зачем?
— Она сказала, что у нее там назначена встреча.
— С кем?! С Михайло?
— Этого она не сказала.
— Я и сам знаю, — Иннокентий Павлович скрипнул зубами. И потребовал: — Сейчас ты проводишь меня на Зачатьевское озеро. И там я тебя отпущу.
— Проводить не смогу, а дорогу укажу, — сказала бабка Ядвига. — Болезнь обезножила меня. Если только понесешь на руках. Но так ты и до утренней зари не дойдешь до озера.
Иннокентий Павлович с подозрением посмотрел на нее. Но, встретившись взглядом с ее сверкающими черными глазами, внезапно поверил.
— Хорошо, убогая, говори, как мне дойти, — сказал он, убирая пистолет в кобуру.
— Как выйдешь из дома, сверни от крыльца налево. Там, у края леса, увидишь тропинку. Иди по ней, никуда не сворачивая. Она приведет тебя к Зачатьевскому озеру. И ты найдешь то, что давно уже ищешь.
Последние слова прозвучали почти зловеще, но Иннокентий Павлович не обратил на это внимания.
— Если не найду тропинки, то я вернусь, — пригрозил он. — И тогда ты поползешь до озера, показывая мне дорогу.
— До озера ты дойдешь, не сомневайся, — заверила его бабка Ядвига. И тихо произнесла: — А вот обратно едва ли вернешься.
Но последние ее слова Иннокентий Павлович уже не расслышал. Он спешил. Его подгоняли ревность и ослеплявшая разум злоба. Выходя, он споткнулся о порог и случайно оглянулся. И ему снова показалось, что на лавке сидит, провожая его взглядом, безобразная старуха. Ее только что красивое молодое лицо избороздили глубокие морщины, щеки беззубо впали, пергаментная кожа туго обтянула скулы. А длинный крючковатый нос нависал над заостренным подбородком, завершая картину уродства. Однако у Иннокентия Павловича не было ни времени, ни желания понять, что произошло, и он отмахнулся от этого видения, сразу забыв о нем.
Выйдя из дома, он без труда нашел тропинку. Та терялась между тесно обступившими ее зарослями, и Иннокентий Павлович пошел по ней, часто спотыкаясь в темноте о корни деревьев и проклиная все на свете — и эту безлунную ночь, и неверную возлюбленную, и свою злосчастную судьбу. Он хотел только одного — увидеть Ирину и узнать, почему она его предала. Иннокентию Павловичу казалось это очень важным, словно от этого зависела его будущая жизнь. Как будто узнай он, что с ним не так, почему ему предпочли другого мужчину — и все чудесным образом вдруг изменится. Он не повторит прежних ошибок, станет другим. И наконец-то будет счастлив. Иннокентий Павлович был уверен, что он заслужил это — быть счастливым. И он знал, что добьется этого, пусть даже весь мир восстанет против него…
Сначала Иннокентий Павлович услышал едва различимые мелодичные звуки, словно кто-то в ночном лесу исполнял музыкальную пьесу для голоса без слов. Это был женский голос. Он был чудесен, словно трели издавала райская птица, неведомым образом очутившаяся здесь. Но с каждым шагом Иннокентия Павловича звучание усиливалось и, не теряя своего очарования, превращалось сперва в гласные звуки, потом в слоги и, наконец, в слова, которые уже можно было разобрать. Невидимая исполнительница пела:
В дальнем море корабли, корабли,
В синем небе журавли, журавли
А душе моей тосковать,
Сотни лет исхода не знать.
Неожиданно деревья расступились, и Иннокентий Павлович вышел к лесному озеру, матово блестевшему неподвижной темной поверхностью, в которой отражались звезды. Он увидел большой валун, который одним краем уходил в воду. На камне сидела, обхватив колени руками, совершенно обнаженная женщина. Она пела, подняв голову к небу.
Сотни лет будет сниться ей
Песня, песня любви моей.
Иннокентий Павлович был потрясен красотой голоса женщины даже больше, чем тем, что видит ее голую, ночью, да еще и
